Дорогие читатели! Рады вам представить авторскую рубрику «Автограф». Каждую пятницу мы будем публиковать здесь рассказы тверского писателя Евгения Новикова.

Об авторе…

Евгений Новиков (псевдоним Евгений Николаев) родился в Калинине (ныне Тверь). Первая его книжная публикация состоялась в 1988 году в альманахе «Новоселье», вышедшем в издательстве «Московский рабочий». Евгений Новиков пишет в разных жанрах: сказки для детей и взрослых, сатирическая и биографическая проза, фентези, новеллы, стихи и т.д. Его произведения публиковались в различных изданиях, в том числе –  в журналах «Арион», «Знамя». Он автор издательств «ЭКСМО» и «АСТ», где его произведения выходили как отдельными книгами, так и в сборниках (романы «Дневник последнего любовника России. Путешествие из Конотопа в Петербург», «Ах, гусар, я влюблена», новеллы в сборниках «Мужчины о любви» и «Мужчины о счастье», «Любовь или Не такие как все», «Будьте как кошки», «У нас будет ребенок»).

 

Снежный мальчик. Глава 9

                       

                                                                                                                    Глава IX

 

                                                                                                     ОСОБО КРЕПКИЕ ЩЕКИ

 

     – Ты меня обманула! – вскричал Ром. – Ты сказала, что здесь растут золотые ананасы! А теперь прячешь глаза!

     – Я лишь сказала, что иду в ту сторону, где растет золотой ананас, – промолвила Пекмата тихим голосом.

     – Он перевернул все с ног на голову! – с нарочитым изумлением воскликнул Прибамбасс и, встав на голову, принялся отчаянно размахивать ногами.

    Вокруг него, охая и притворно вздыхая, суетился Прибамба и пытался подсунуть под голову дружка розовую подушку, чтобы ему было мягче стоять. Ром в сердцах толкнул Прибамбасса, и тот, перевернувшись в воздухе, ловко встал обеими ногами на эту подушку.

     – Какая дикость, какое варварство становиться на подушку грязными ногами! – закричал Прибамба. – Нет, недаром я придумал про тебя пословицу – посади свинью за стол, она и ноги на стол. Я ее придумал в тот злополучный день, когда пригласил тебя отобедать в моем доме, в лоне моей незабвенной семьи. Помнишь, вражина?

    В свою очередь Прибамбасс решительно заявил, что дело обстояло не так, а совсем наоборот и с напускным гневом принялся уличать Прибамбу во всем, что только приходило ему по ходу уличений в голову. При этом оба раскраснелись, размахались руками. Дело шло к потасовке, но тут они в один голос воскликнули: “Да чтоб мне провалиться, если я вру!” и разом провалились.

     – А ты знаешь, где растет золотой ананас? – спросил мальчик Пекмату.

     – Этого не знает никто, – ответила та.

     – Но все знают, что он растет в той стороне, куда мы идем, – сказал крокодильчик и кокетливо повел глазами. – Он всегда там, куда бы мы ни шли.

     – Я должен его добыть! – твердо сказал Ром. – И я пойду с вами.

    Они вышли из тоннеля на ослепленную солнцем площадь. Она была настолько обширна, что дома на противоположной ее стороне, несомненно, выглядели бы совсем крошечными, если бы только виднелись. Но они не виднелись, потому что площадь в середине была выше, чем по краям, и из-за этой-то ее выпуклости могли выглядывать лишь самые высокие флюгера на самых высоких крышах. Площадь была полна людей и всевозможных созданий, от одного вида которых у обычного человека сердце упало бы в пятки. Но обычные люди не видели их. Занятые своими делами, они сновали по площади, делая покупки в торговых рядах, сидели за столиками многочисленных кафе, беспечно прогуливались, жарко спорили, многозначительно переглядывались. И никто из них не обращал внимания ни на многоголового пятнистого змея, пробовавшего каждого проходящего своими стремительными раздвоенными жалами, ни на двухметровую черную крысу в белом плаще, задумчиво прохаживавшуюся под руку с синелицей девицей, из живота которой торчала чья-то когтистая судорожно сжимавшаяся лапа, ни на рогатого пингвина, хлеставшего по жирным бокам короткими крыльями и изрыгавшего многоногих лягушек с изумрудными хвостами. И каких только еще загадочных и страшных созданий здесь не было! Но люди проходили сквозь них, не подозревая об этом. Иногда сверху раздавался треск, и на площадь падали куски, похожие на слюду или стекло.

     – Мир ветшает, – сказал крокодильчик и, подхватив мальчика зубами за воротник, усадил на спину Пекматы, которая двинулась через площадь. – Верхние его сферы разрушаются и стремятся вниз, чтобы заслужить благосклонность госпожи Неи.

    При этих словах Ром почувствовал, как Пекмата начала расти вверх и увидел, что возвышение посреди площади, хоть и похоже на бугор, но еще более похоже на яму, каким-то невероятным образом прикинувшуюся бугром.            

     – Да-да, ты прав, – бодро сказал крокодильчик. – На самом деле это не бугор, а яма. А точнее – зрачок госпожи Неи, в который она следит за всем, что делается наверху. Присмотрись внимательнее к площади, и ты увидишь, что вся она – глаз. Бессонный глаз, всегда смотрящий вверх.

    Мальчик окинул быстрым взглядом площадь и убедился, что это так. То, что люди принимали за мостовую, было поверхностью громадного желтоватого глаза с черным, как бы вывернувшимся наружу, зрачком посередине.

     – Ничего себе! – воскликнул Ром. – Как же это глаз терпит столько всякой всячины на себе? Когда в мой глаз попадает соринка, хочешь – не хочешь – сразу слезы текут, а тут столько всего! 

     – Настанет день, и глаз закроется. – сказал сзади вибрирующий, как металлическая пластина, голос.

     – А что же тогда будет с людьми? – спросил Ром, оборачиваясь. Он думал, что с ним разговаривает крокодильчик – только голос зачем-то изменил -, но тотчас понял, что ошибся.

     – С людьми будет то, что они заслужили, – сказал тот же вибрирующий голос из телефонной трубки, висевшей в воздухе.

    Ром протянул к ней руку, чтобы взять, но трубка презрительно фыркнула и улетела с видом оскорбленного достоинства. Как ей удалось, не меняя ни цвета, ни формы, показать это оскорбленное достоинство, оставалось только догадываться.

     – Что это с ней? – удивился Ром.

     – Она гордая, – сказал крокодильчик.

     – Гордая? А чего же тогда с первым встречным разговаривала?

     – Ты спросил. Она ответила. Но это вовсе не значит, что ее можно хватать! Ты, что же, всех, кто с тобой разговаривает, считаешь возможным тут же хватать?! Тебя, вообще-то когда-нибудь учили правилам приличного поведения?

     – Но она же всего-навсего трубка! – рассердился Ром. – Она для того и предназначена!

     – Ба! Да ты еще и циник! Час от часу не легче! А что ты знаешь о предназначении, о котором рассуждаешь с таким безрассудством и беспримерной дерзостью?!

    Не желая продолжать, как ему казалось, пустые споры, мальчик стал смотреть вниз, где происходило немало весьма занимательного.  Во-первых, он заметил, что глаз, который люди принимали за мостовую, постоянно меняется и движется, словно песчаное дно на мелководье стремительной реки. Во-вторых, он понял, что некоторые перемены в нем зависят от людей. По крайней мере, там, где людей было меньше, глаз был зеленее и спокойнее. А там, где людей скапливалось особенно много, и они суетились, глаз подрагивал и светился.

    Нескончаемое движение внизу, было подобно движению гигантской карусели, смешавшей все и вся: и черных африканцев, и желтых азиатов, и розовых европейцев с загадочно клекочущими грифонами, мирно дремлющими длинноухими единорогами, пышноусыми черепахами и прочими существами и созданиями, названия которым вряд ли можно сыскать в людских языках.

     Вот мелькнула проворная фигура Прибамбасса, и на спине надменной дамы в роскошном черном платье появилась розовая надпись: “Продано”. Прибамбасс довольно ухмыльнулся, отряхнул ладони, с которых полетела розовая меловая пыльца, и сгинул в толпе. А следом за ним из-под полотняного грибка летнего кафе уже спешит Прибамба. Он весело облизывает мороженое и оглядывается на кафе, где только что с треском лопнул стул, зазвенели бокалы, и господин в светлом костюме, обрызганном оранжевым соком, поднимается с четверенек. В кафе слышится смех публики, молодые официанты кривятся и прикрывают ладонями рты.

    И медленно, вдоль низкой каменной стены к середине площади – глаза плывет черно -коричневое существо, похожее на громадного налима с высоким плавником. Но это не налим. И не плавник, а кинжал торчит из его спины, и красный кровавый шлейф волочится за ним следом.

     – Ужас, ужас! Сколько их внизу?! И все они такие разные! – услышал Ром сзади незнакомый надтреснутый голос. – Такие разные, и все такие одинокие!

    Мальчик хотел обернуться, но не успел, потому что Пекмата, вдруг опять начала расти вверх. Чтобы не упасть, Ром приник к ее шее. Теперь он видел, как люди внизу, вопреки утверждению надтреснутого голоса, переставали быть отдельными, отъединенными друг от друга фигурками. Пространство между ними таяло, сливая их в одно целое, подобное прозрачному плещущему крылу диковинной птицы. Неожиданно для самого себя, мальчик подумал, что не бывает отдельных людей и, что как бы далеко ни находились они друг от друга, между ними все-таки нет никакого расстояния. Как нет его между рукой и плечом, стволом и веткой. И даже, если люди разделены другими людьми, все равно они вместе, потому что как бы перетекают друг в друга. И сам он был бы их частью, даже находясь на спине Пекматы, если бы только имел тень.

    Удивленный своим открытием, Ром смотрел вниз, прижавшись к шее Пекматы. Словно золотая искра или блесна сверкнула над площадью-глазом. И все внизу взволновалось, помутнело и вздыбилось, будто стая хищных прожорливых рыб начала охоту. Ром с досадой почувствовал, что сейчас вновь услышит надтреснутый голос за спиной.

    Но этого не произошло. Все звуки внезапно ушли, все вокруг погрузилось во тьму, и наступила тишина, какая бывает в умершем сердце. И только потом, когда Пекмата беззвучно дохнула вперед, когда позади в смутном полумраке остался лишь светящийся след ее движения и заиграло солнце, звуки вновь вернулись.

     – Ну вот, мы и прошли долину безмолвия. – бодро сказал крокодильчик. – А это было не так-то просто. Не у каждого найдутся такие крепкие щеки.

     – А при чем же здесь щеки? – спросил мальчик.

     – Путь через долину безмолвия можно открыть лишь особым дыханием, – пояснил крокодильчик. – А для этого особого дыхания требуются особо крепкие щеки. 

    Пекмата стояла на зеленом берегу у тихой заводи, окруженной синими и фиолетовыми тенями Веев. Оглядевшись, Ром убедился, что это то самое место, где он расстался с Ринтоном и встретил Пекмату.

     – Зачем мы снова сюда вернулись? – спросил мальчик. – Мы потратили столько времени, и теперь оказались там, откуда ушли!

     – Ты ошибаешься, это совсем не то самое место, – сказал крокодильчик, – Мы – у переправы через реку Го. А тогда были просто у реки Го.

     – По-моему, это одно и то же.

     – В этом месте реку Го намерены перейти Черные всадники, – сказала Пекмата.

     – Что, у Черных всадников есть золотой ананас? – глаза Рома заблестели.

     – Нет. У Черных всадников нет золотого ананаса. Я здесь для того, чтобы не допустить их на эту сторону реки. – сказала Пекмата.

     – Ах, как ты мне надоела! – Ром, словно пружина подпрыгнул и слетел с ее шеи на берег реки. – Мне нужен золотой ананас, а ты меня водишь по кругу! И мне нет никакого дела до каких-то там Черных всадников! А ты?! – мальчик в гневе посмотрел на крокодильчика, – Зачем врать, что Пекмата всегда идет в ту сторону, где растет золотой ананас? Она и сама не знает, куда идет, если приходит туда же, откуда ушла! От нее нет никакого толку! – Ром засмеялся злым смехом и отвернулся от Пекматы.

    Перед ним стояла река. И тут Ром вспомнил о Ринтоне. “Наши имена живут вместе. – прошептал мальчик. – Только ты можешь помочь мне.” С этими словами он ступил в воду.             

 

                                                  

Снежный мальчик. Глава 8

                                                                           СНЕЖНЫЙ МАЛЬЧИК

                                                 Роман

                                                                                                     

                                                                                                  Глава VIII

 

                                                                                      ПАЛЬМА И МАЯТНИК

 

    Небо было пусто, и только вдалеке, чуть выше облаков, блестело что-то похожее на тщательно вылизанную серебряную ложку. И больше ничего и никого вокруг не было. Тем не менее, кто-то с возгласом “Наглец!” дал Рому подзатыльник.

    “Кто же это сделал, вроде бы некому?!” – с досадой и удивлением подумал мальчик, падая в золотистое облако.

     Попав в него, Ром почувствовал, что это не облако, а нечто совсем иное. Что-то шелковистое и щелестящее, как театральная кулиса стало оборачиваться вокруг его тела и увлекать куда-то прочь. И почудилось, что – в безмолвную темноту, все дальше и дальше от невидимой, но полной волшебных огней и музыки сцены, от зрительского зала, затаившего дыхание в ожидании вдохновенных слов.

     Ром рванулся, раздался треск, и он шлепнулся на тротуар возле стеклянной двери магазина. Люди в достаточном количестве сновавшие там и сям, разумеется, этого не заметили. И только какой-то странный господин, вышагнувший из магазина нетвердой ногой, довольно тупо посмотрел на мальчика и сказал:

     – С удачным приземлением.

    Господин был в черной широкополой шляпе и длинном пальто, из кармана которого торчала преогромная бутыль вина.

     – Ты тоже из потаенной страны? – спросил Ром, поднимаясь.

     – Нет, как видишь, я из винного магазина, – господин покосился на бутыль, а затем для большей убедительности, еще и указал на нее большим пальцем.

     – Но как же ты меня увидел? Обычные люди не видят выходцев из потаенной страны.

     – А я выходец из винного магазина! – в пьяной запальчивости воскликнул незнакомец, и несколько благоразумных прохожих, изменив директорию движения быстро – быстро обошли его стороной. Незнакомец проводил их насмешливым взглядом и, наклонившись к Рому, сказал шепотом: ” Я Маятник”.

     – Что-то ты не похож на маятник, – Ром с любопытством разглядывал незнакомца.

    У него было одутловатое лицо, невнятный взгляд и белесая щетина на щеках. Когда он двигал руками, из-под пальто выглядывала синяя рубаха без двух пуговиц на животе.

     – Нет, я Маятник.  – решительно сказал незнакомец. – С постоянством маятника два раза в сутки я прихожу в этот винный магазин и покупаю бутыль вина. Первый раз – ровно в полдень, во второй раз – в полночь. Вернее, сначала в полночь, а затем – в полдень. Впрочем, это не столь важно. Главное, что при этом я маюсь и, что это происходит изо дня в день, из года в год. А иногда мне кажется, что – из века в век. Недаром меня здесь считают такой же городской достопримечательностью, как развалины древней башни. Так что, Ромуальд, не сомневайся – я Маятник. И даже больший, чем тот, который в часах, потому что я Маятник вдвойне.  

     – Почему ты назвал меня Ромуальдом?

     – А что, разве тебе не нравится это имя? – Маятник приподнял брови, изображая удивление.

    Прохожие с недоумением поглядывали на странного человека, который, как им казалось, разговаривал сам с собой.

     – Ну ладно, Ромуальд, гонись за своим Мегабайтом, а я пойду маяться. – Маятник дружески похлопал карман, в котором лежала бутыль и зашагал через улицу.

     – Откуда ты знаешь про Мегабайта? – спросил Ром, догоняя его.

    Маятник ничего не ответил и только зашагал быстрее. Ром не отставал. Они свернули в темный и узкий переулок. Здесь Маятник замедлил шаг и стал приглядываться к домам, будто видел их впервые.

     – Вроде бы, этот, – пробормотал Маятник и вошел в подъезд старого дома.

    Поднявшись на второй этаж и, не обращая никакого внимания на Рома, будто его не было вовсе, он позвонил в дверь. Дверь открыла замысловатого вида женщина. Если бы кто-нибудь стал рассматривать ее снизу вверх, то перво-наперво увидел бы синие остроносые тапки, расшитые серебряными узорами, над которыми, скособочившившись, стояли шерстяные носки. Далее следовало что-то вроде зеленых шаровар с отвисшими коленками. Затем – пестрая блуза с малиновой кофтой поверх нее, голова с длинным, будто из пластмассы сделанным носом и, наконец, кичка.

    Только одну эту кичку и увидел бы тот, кто вздумал бы рассматривать женщину сверху вниз.  Поистине, кичка была удивительна. Толщиною с руку, черная, как смоль, бодрой пальмой возвышалась она над головой, готовая сразить любое воображение. Достаточно было лишь одного взгляда на эту кичку, чтобы все, находившееся снизу, превратилось бы в не более, чем кадку, обернутую с неизвестной целью разноцветным тряпьем.

     – Что, пришел? – недовольным голосом спросила обладательница кички.

    Ничего не ответив, Маятник решительным шагом прошел на кухню, где моментально откупорил бутыль. По-прежнему, не обращая на Рома никакого внимания, он налил полный стакан вина и выхватил из глиняного блюда грушу.

     – О, кто бы знал, как мне надоело это вино! – воскликнул наполненный стакан. – Хорошо еще, что я его не пью. В противном случае я давно бы уже лопнул от изнеможения.

     – Он меня сейчас укусит. – сказала груша. В голосе ее звучало изумление, будто она не верила в возможность такого поворота событий.

     – Не бойся, – сказало яблоко. – Это только в первый раз страшно. Потом будет куда проще.

    Маятник залпом опорожнил стакан, понюхал грушу и положил ее на место.

     – Ну вот, а ты боялась, – сказало яблоко. – Маятник добрый, зря никого не обидит.

     – Пока есть не захочет, – заметила тарелка с недоеденными щами.

    По-видимому, на этот счет захотела высказаться и ложка, торчавшая из тарелки, но будучи наполовину утопленной в щах, не сумела и только пустила пузыри.

    В раскрытое окошко залетела зеленая стрекоза. Облетев кухню, она зависла между Ромом и Маятником.

     – Ты что, совсем уже обалдела? – недовольно глянув на стрекозу, спросил Маятник и снова наполнил стакан.

    Стрекоза покачала крылышками и вылетела в окно.

    – А что, все выходцы из винного магазина имеют обыкновение разговаривать со стрекозами? – ехидно поинтересовался Ром, присаживаясь к столу.

    Вместо ответа Маятник только усмехнулся и отпил из стакана.

     – Ну, это уж слишком! – вскипел Ром. – Если ты не хотел разговаривать со мной, то не надо было и начинать!

     – Я хотел бы поговорить с тобой… Но я не знаю, что и сказать, потому что… мне стыдно. Очень стыдно. – Маятник покраснел и потупился.

     – Почему? – удивился мальчик.

     – Дело в том, что я совсем не похож на героя. Настоящие герои никогда не пьют вино в таких дурацких кухнях, за такими грязными столами. У героев не бывает некрасивой щетины на щеках и мешков под глазами. Вокруг героев всегда вьются обольстительные красотки и следят, чтобы на рубахах героев всегда было должное количество пуговиц.

     – Ты стыдишься меня, потому что на твоей рубахе не хватает пуговиц?

     –  Я стыжусь не за себя, а за тебя, – со вздохом сказал Маятник. – Мне стыдно за глупость детей, которые любят только тех, кто представляется им героем. А за себя мне стыдиться нечего – я честный Маятник.

    Ром не нашелся, что ответить и только задумчиво посмотрел в потолок.

     – Да ты не расстраивайся очень-то, – продолжил Маятник. – Я знаю, что скоро ты поумнеешь. Больше того скажу… Нет, больше того говорить не стану. Вот ведь проклятая стрекоза!

    Дверь в кухню распахнулась и вошла женщина-пальма. Повращав носом, она устремила пронзительные глаза на Маятника и сказала:

     – Это же надо, до чего допился! Сам с собой разговаривает! Черти тебе что ли мерещатся?

    Она подошла к газовой плите, зажгла огонь и, громыхнув, поставила на него чайник.

     – Кто это? – глянув на женщину, спросил Ром.

     – Ее мясо и кости доводятся мне женой. А кем мне доводится пальма на ее голове, я и сам никак в толк не возьму, – сказал Маятник.

     – Совсем сбрендил! – со злорадством сказала женщина-пальма и, победоносно задрав подбородок, вышла из кухни.

     – Хи -хи -хи! – тоненько засмеялась измазанная вареньем чайная ложечка, лежавшая в желтом блюдце. – Маятник совсем сбрендил! Теперь его нужно сдать в дурдом!

    Ром посмотрел на ложечку, немного подумал и выбросил ее в окно.        

    По всей кухне, в каждом ее углу и закоулке раздался многоголосый шепот – то вещи обсуждали случившееся. “Выбросил… прямо в окно… какая смелость… кто бы мог подумать…” – слышалось со всех сторон.

    С верхней полки старенького шкафа, где на глиняных бочонках и меж них лежали пакеты с крупами, мукой и всякой всячиной, раздался шорох. На пол с сухим стуком посыпались горошины, запахло перцем и корицей, и на стол спрыгнула костяная пуговица с медным ободком. Появление этой пуговицы чрезвычайно обрадовало Маятника. Он вскочил, хлопнул в ладоши и воскликнул:

     – Ну наконец-то! А я-то думал, что потерял тебя навсегда!

    Пуговица, весело подпрыгивая, обежала стол и прыгнула в ладонь Маятника.

    Он подбросил ее, поймал и сказал:

     – Да будет тебе известно, Ромуальд – вещи бывают везучие и невезучие. Везучие приносят удачу, а невезучие – беды. Костяная пуговица не раз выручала меня, и когда она потерялось, я очень грустил. Я давно подозревал, что рядом находится враждебная мне вещь, но не знал какая именно. Это из-за нее пуговичка не могла возвратиться. Ты выбросил в окно ложку, и она вернулась! И почему я сам не догадался раньше, что ложка строила мне козни?!

     – А, по-моему, догадаться об этом было совсем нетрудно, – возразил Ром. – Достаточно раз услышать, что она говорит…

     – К сожалению, я давно уже не слышу голоса вещей, которые меня окружают. Видно, ухо мое слишком грубо для их нежных языков. Кстати, о чем они говорят?

     – Стакан жаловался, что ему надоело вино, – Ром почесал переносицу. – Вообще-то, и в самом деле, нельзя пить столько вина.

     – Если пью – значит можно. И к тому же…  – Маятник вздохнул, –  что тут поделаешь, если я Маятник. А что еще они говорят?

    Ром встал из-за стола и медленно прошелся по кухне, прислушиваясь.

     – Шкаф вспоминает Карпатские горы, – сказал мальчик. – Когда -то он был там тенью молодого и гордого Вея, но люди спилили его и сделали шкаф. А опилки пошли на подстилку. И ладно бы только коровам, но еще и козам. Шкаф считает их глупыми и говорит, что нет ничего оскорбительней, чем быть подстилкой коз. Еще он говорит, что в Карпатах ему было лучше, а здесь все не так. Здесь он весь пропитался запахом жареного лука, его давят бочонки, мука и сковороды, и он сердится на них.

     – Все старики сердитые, – задумчиво заметил Маятник.

     – Надо же! – воскликнул Ром изумленно. – Никогда бы не подумал – стены и потолок поют о море и белых кораблях. Разве они когда-нибудь видели море?

     – Наверное, это цемент. Я видел, как его добывают из гор, которые стоят у самого моря. Ты только представь – столько пролежать внутри горы и вдруг, в один, поистине прекрасный день, увидеть море с белыми кораблями и чайками. Такое, конечно, никогда не забудешь. Надеюсь, что когда это произошло, стояла хорошая погода…

     – Среди чашек переполох, – перебил его Ром. – Они возмущаются чайником. Говорят, что он беспощадно заливает их кипятком, и они от этого рано или поздно потрескаются.

     – А что же их мучитель? – Маятник посмотрел на красный в белый горошек чайник, который гудел на огне.

     – А он заявляет, что все старые чашки ему порядком уже надоели, и он всю ночь и все утро только мечтал о том, чтобы брызнуть кипятку в новую чашку.

     – Это в какую же?

     – В голубенькую, – мальчик указал на чашку, которая стояла на столе у плиты и тихонечко подрагивала от страха.    

     – Действительно, новая, – сказал Маятник, вставая. – Я ее прежде здесь не видел. – Он взял чашку в руки, посмотрел на свет и поставил в шкаф за бочонок. – Ишь, старые ему надоели! О новой он мечтает! Ничего, как-нибудь обойдется.

    Чайник обиженно фыркнул и заклокотал.

    – Гляди-ка, как раскипятился! Вулкан да и только! – с этими словами Маятник одной рукой выключил огонь, а другой потянулся к бутылке с вином.

    В кухню вошла женщина-пальма. Она окинула стол быстрым и цепким взором и сказала:

     – Не успел допить, а уже снова наливаешь? Недаром тебе черти-то мерещатся.

    Ром закусил губу и щелкнул пальцами. Маятник посмотрел на него и усмехнулся:

     – Ничего, сейчас и тебе что-нибудь померещится.

     – Не дождешься! – с вызовом сказала женщина – пальма и, бросив пакетик чая в чашку, стала деловито заливать его кипятком.

    Ром положил ладонь на чайник. Тот зашипел и весь покрылся холодными каплями. Еще через мгновенье капли помутнели и стали ледяными, а бока чайника облепило инеем. Женщина – пальма ойкнула и выронила чайник из рук. Он упал на пол с глухим стуком, внутри его хрустнула большая льдина, а из горлышка выпала тонкая сосулька.

     – Я же говорил, что померещится! – рассмеялся Маятник.

    Со стола поднялась тарелка с недоеденными щами и, плавно покачиваясь, подплыла к самому носу жены Маятника. Ноздри ее затрепетали, глаза округлись, обеими руками оттолкнула она тарелку и опрометью бросилась из кухни. Если бы у женщины достало духу оглянуться, то она увидела бы, что тарелка перевернулась и запрыгала в воздухе, будто кто-то невидимый пытался ее удержать. Затем, сделав напоследок отчаянный пируэт, тарелка все ж таки грохнулась на пол и распалась на куски.

     – Слишком сильно толкнула, не удержал, – сказал Ром.

     – Да, толкаться она мастерица, – сказал Маятник и, развалясь на стуле, вдруг крикнул. – Эй, Алина, иди-ка сюда!

    Ром почувствовал, что в горле у него сразу пересохло. Неотрывно смотрел он на дверь, за которой зазвучали шаги. Дверь открылась, и он увидел девочку лет восьми. У нее были светлые вьющиеся волосы, лукавый остренький подбородок и синие глаза. Она остановилась у порога и посмотрела на Маятника.

     – Это моя дочь Алина, – сказал тот, задумчиво поглаживая шею, – Алина, доченька, тут тарелочка разбилась. Будь добра, убери осколки.

    ” Это не она, – подумал Ром, глядя, на девочку, собиравшую осколки, – совсем не она.”

     – Сердце ма -а -льчика упа -ало и разбилось, гоп -ца -ца… – пьяным голосом неожиданно запел Маятник.

    Девочка собрала осколки и вышла из кухни. Позабыв обо всем, Ром выскользнул за ней в прихожую и, похолодев, увидел, что волосы ее не такие уж светлые, как показалось ему вначале. И совсем не вьются.

    Потянуло сырым сквозняком, и Ром заметил, что никакой прихожей уже нет и в помине, и они стоят под длинной, как тоннель аркой, закупоренной с обеих сторон плотным солнечным светом.

    Девочка подняла голову, и глаза ее просияли холодным зеленым огнем. Чьи-то пальцы вцепились сзади в волосы Рома, он тряхнул головой, и серое тощее создание беззвучно упало к его ногам. И в тот же миг, а, может, даже чуть раньше он услышал веселые и беспечные голоса Прибамбы и Прибамбасса. Они вошли в тоннель, сопровождая с обеих сторон Пекмату. Ром успел бросить на них лишь короткий взгляд, но этого хватило, чтобы Алина исчезла. На том месте, где она стояла, лежали лишь осколки тарелки из кухни Маятника да ползало странное серое создание.

     – Ты знаешь, что это такое? – спросил Прибамба, еще издали указывая на создание пальцем. И хотя этот вопрос был неизвестно к кому именно обращен, Прибамбасс по -военному браво вскинул ладонь к виску и воскликнул:

     – Так точно, знаю! Это Пустой Страх. Извольте не беспокоиться!

    Серое создание, которое Прибамбасс отрекомендовал как Пустой Страх, испуганно поводило ушастой головой и медленно поднялось на ноги.

     – Приказываю окружить его и уничтожить! – зычно скомандовал Прибамба и, схватив ошеломленное создание за шиворот, швырнул его о стену. Впрочем, это не нанесло Пустому Страху, похоже, никакого вреда. Он вошел в стену, как нож в масло и исчез.

     – Ладно, пусть убирается туда, откуда пришел, раз уничтожаться не желает, – смягчаясь, сказал Прибамбасс. – А вам, юноша, – тут он посмотрел на Рома, – не пристало якшаться со всякими там…

     – Здесь была девочка, дочка Маятника, – перебил его Ром. – Где она?

    Голос его прозвучал так странно, что Прибамба и Прибамбасс, раскрывшие было рты для того, чтобы, по своему обыкновению, позубоскалить, только пожали плечами.

    Ром взглянул на Пекмату.

    – Бедный мальчик, – сказала та и опустила голову.

 

                                                               

Снежный мальчик. Глава 7

                                                                           СНЕЖНЫЙ МАЛЬЧИК

                                                 Роман

                                                                                                       Глава VII

                                                                                     ПРОГУЛКА ИЗНУТРИ

 

 

    К удивлению мальчика, прохожие даже не заметили появления странной кавалькады.

     – Эй, люди! – крикнул Ром, но его не услышали.

     – Люди не могут видеть и слышать пришедших из потаенной страны, – сказал крокодильчик.

     – Они тут все глухие, – поддакнул Прибамба. В подтверждение своих слов он извлек из кармана длинный медный рупор, подскочил к мужчине, который, задумчиво выпятив нижнюю губу, глядел на проезжавший автомобиль и, приставив рупор к самому уху мужчины, громко и противно ухнул.

    Однако это не произвело на задумчивого горожанина никакого впечатления. И даже когда Прибамбасс прыгнул и с удобством уселся на его плечах, мужчина только почесал за ухом, цокнул языком и направил взор на другой проезжавший автомобиль.

    Между тем Пекмата, не торопясь, шла по улицам. Они показались Рому знакомыми. Будто когда-то давно он ходил по ним, только с тех пор они сильно изменились. Вот знакомая вывеска магазина. Правда, прежде он находился на первом этаже углового дома, а теперь – в полуподвальчике в середине улицы. А это – явно кинотеатр. Только теперь он без окон, а по его стенам ползут плющи.

     – Да, это город, в котором ты жил, – будто прочитав мысли мальчика, сказала Пекмата и повернула голову. У нее были добрые влажные глаза и глубокий бархатный голос.

     – Но он был другим!?

     – Нет, он и был таким, просто ты видел его другими глазами. А теперь ты стал снежным и можешь видеть то, чего не видел.

     – Смотри внимательнее! – звонко воскликнул сзади крокодильчик, и по спине Рома пробежали мурашки.

    В это мгновение он отчетливо понял, что этот, с трудом узнаваемый город, был его родным, и он здесь когда-то рос. Где-то здесь должен быть его дом, где-то здесь Алина… Может быть, он сейчас ее увидит, стоит только свернуть за угол…

    За углом Алины не было. К двухэтажному особнячку с колоннами приближался благообразного вида господин с букетом алых роз. Возле дверей в особнячок он нерешительно остановился и принялся тщательно вытирать ноги. В этом не было никакой необходимости – и мостовая, и его ботинки сияли безукоризненной чистотой. Смахнув невидимую пыль с лацканов пиджака, господин извлек из внутреннего кармана расческу и стал причесываться. Он не видел Прибамбу и Прибамбаса, которые остановились рядом и, подбоченившись, с любопытством его разглядывали. И действительно, прихорашивавшийся господин представлял из себя зрелище преуморительное. Возможно, в молодости он и мог бы похвастаться густой шевелюрой, но теперь от нее осталось совсем немногое – лишь несколько пегих прядей, с трудом отгораживавших шею и уши от блестящей лысины. Эти-то пряди господин и пытался так расположить на лысине, чтобы, насколько это было возможно, скрыть ее от нескромных взоров. Уж какие только хитроумные развороты ни производила расческа на голове, в какие замысловатые виражи ни впадала – все без толку. Лысина оставалась лысиной. Наконец господин не выдержал. Недовольно пробубнив что-то, он попросту зачесал все имевшиеся волосы вверх и, на всякий случай, прихлопнул их ладонью. Прибамба и Прибамбасс так и покатились от хохота, а крокодильчик звонко рассмеялся на всю улицу.

     – Ну чего развеселились-то! – сказала Пекмата и, лукаво глянув на Рома, тоже засмеялась.

    Господин открыл дверь, но прежде чем он успел скрыться за ней, сзади к нему подскочил Прибамбасс и дунул в затылок. Волосы на голове господина дико взвились, а сам он шагнул в дом, откуда тотчас же раздался неистовый женский хохот, перешедший в визг.

    Из-за проулка осторожно выглянуло существо, чрезвычайно похожее на цифру “3”, воровато поводило в разные стороны глазами и вознамерилось перейти дорогу. Весьма опасаясь машин, бойко сновавших по дороге, тройка долго примеривалась, пока, наконец, не решилась-таки осуществить свое намерение. Однако едва она сошла с тротуара, как тут же сквозь нее проехал автобус и несколько легковых автомобилей. Погрозив им вслед кулаком, тройка быстро перебежала улицу и юркнула в окошко газетного киоска.

     – А это что такое? – спросил Ром.

     – Как что? Тройка, – как о чем-то само собой разумеющемся, разом сказали Прибамба и Прибамбасс. Они семенили по обе стороны Пекматы, двинувшейся дальше в путь. – Ты что, не знаешь, что такое тройка?      

     – Честно сказать, я думал, что тройка – это отметка или просто цифра, – Ром слегка растерялся.

     – А если сказать нечестно? – вкрадчивым голосом спросил Прибамбасс и вытянул шею так, чтобы ухо оказалось поближе к мальчику.

    Ответа Прибамба не услышал, потому что внимание Рома привлекла странная птица голубого цвета, сидевшая на заборе. Приглядевшись к ней, он вдруг понял, что это вовсе и не птица, а обыкновенная школьная тетрадь, покачивающая страницами, будто крыльями.

    Рыжий веснусчатый мальчишка выстрелил в нее из рогатки, и тетрадка испуганно взмыла в небо. Мальчишка же подпрыгнул и большим апельсином упал в руку щеголеватого молодого человека, беседовавшего с девушкой.

     – Позвольте угостить вас сочным апельсинчиком, – сказал молодой человек, протягивая девушке мальчишку, столь ловко прикинувшегося апельсином. – Вы такая роскошная и классная, что я не нахожу слов! Какие глаза! Для меня они приятнее, чем свиная отбивная или студень с хреном в лучшем ресторане. И волосы не менее прелестные! 

     – Вы, наверное, всем такое говорите?

     – Только тебе, дорогуша. Только тебе одной, милая!

    Девушка зарделась и, кокетливо поводив в разные стороны белым пушистым хвостом, который торчал из специальной, бисером обшитой прорези в юбке, торжественной рукою приняла подарок.

    Чем закончилась беседа, Ром так и не узнал, потому что Пекмата свернула на другую улицу. Здесь было не меньше недоступных обычному глазу диковинок. Но удивительнее всего было то, что они самым естественным образом соседствовали с вещами обычными, а люди, жившие в городе, этого совершенно не замечали.

    Молодая мама катила по тротуару коляску с младенцем и разноцветной шестилапой обезьяной. Младенец, выплюнув соску, во все глаза смотрел на обезьяну, которая, кривляясь, передразнивала прохожих.

     – У, какие большие глазки у вашего мальчика! – сказала пожилая женщина, заглянув в коляску.

     – У-у! – передразнила ее обезьяна и страшно выпучила глаза.

    Ребенок раскрыл рот и заплакал. Его мать с гневом глянула на женщину, будто это она, а не обязьяна, испугала младенца, и сунула ему в рот соску.

    Пекмата шла по улице, где должна была располагаться школа. Однако на ее месте Ром увидел железный, размерами не уступивший бы школе утюг, который был прибит к земле гвоздем невероятных размеров.

    “Интересно, как теперь выглядит мой дом?” – едва мальчик успел подумать об этом, как Пекмата свернула на улицу, где он прежде жил. Он почувствовал, что это та самая, его улица, но в то же время обнаружил, что она совсем другая. С другими домами, двориками и деревьями, и даже небо над ней было другое – настолько низкое, что в нем отражалась асфальтовая дорога, полная кривых луж. И только детская площадка с покосившимся деревянным грибом у песочницы осталась такой же, как прежде.

    На том месте, где стоял дом мальчика, высилось сложенное из больших камней строение с башенкой. Ром соскочил со спины Пекматы и подошел к двери, которая, всхлипнув, сама собой открылась перед ним. Мальчик вошел внутрь. Как потом ни старался он вспомнить, что видел и что происходило за всхлипнувшей дверью, как ни тряс головой в намерении взбудоражить память, ничего кроме круглой башенки, где из мерно качавшегося колокола звучали какие-то непонятные голоса, не вспоминалось. Несколько раз он входил в свой дом, но всякий раз странным образом оказывался на спине Пекматы и при этом ничего не мог вспомнить кроме круглой башенки и загадочного колокола. Ром пробовал расспрашивать Пекмату, но та, словно воды в рот набрала. А крокодильчик, обычно весьма болтливый, прикинулся спящим. На шее его висела табличка: ” Не спал пять суток. Убедительно прошу не тревожить.”

     – Он не спал пять суток! – сказал Прибамба озабоченным шепотом и, бесцеремонно ткнув пальцем в табличку, воскликнул. – Подумать только – пять суток! Остается надеяться, что хотя бы четверо-то суток ему удалось поспать!

     – Убедительно просит не беспокоить! – рявкнул Прибамбасс. – Ти -и -хо! Всем молчать!

    “Ладно, я вам это еще припомню!” – решил Ром и направился к дому бывшего своего друга Мегабайта, который больше всех смеялся, когда Алина бросила в лицо Рома жука.

    Дом Мегабайта совершенно не изменился. Недобро ухмыльнувшись, Ром прошел в его комнату и плюхнулся на кровать. Мегабайт, по обыкновению своему сидевший у компьютера, недоуменно покосился на скрипнувшую кровать и шмыгнул носом. Ром хищно облизнулся и посмотрел на экран монитора, где немедленно возникли Прибамба и Прибамбасс в боевых индейских нарядах. Они держали на плечах жердь, к которой был привязан весьма упитанный и совершенно голый мальчик.

     – Ой, что это? – воскликнул Мегабайт и округлил глаза.

    “Индейцы намереваются изжарить на костре пойманного ими Мегабайта” появилась на экране надпись.

    Мегабайт быстро застучал клавишами компьютера, и на экране появилась новая надпись: “Несомненно, индейцы осуществят свое намерение. Их слова и намерения всегда тверды!”

     – Ой! – сказал Мегабайт и тупо уставился на экран, где Прибамба и Прибамбасс установили на рогулины жердь, с привязанной к ней тушкой и стали разводить под ней костер. Невесть откуда появилась большая охапка хвороста. Прибамба уселся на нее и с важностью закурил трубку.

    Мегабайт вскочил и, опрокинув стул, попятился назад, а потом отважно бросился к компьютеру и выключил его. На индейцев это, однако, не произвело никакого впечатления – они как ни в чем ни бывало продолжали свои занятия: толстый покуривал, а тонкий раздувал огонь костра.

    Мегабайт выдернул штепсель из розетки, глянул на экран и отпрянул к двери. С минуту он стоял, открывая и закрывая рот, и смотрел, как занимается костер, а привязанный к жерди мальчишка плачет и извивается.          

    Ром сидел на кровати и неотрывным хищным взглядом смотрел на бывшего друга. На столике возле кровати тикали часы. Ром взял их. Мегабайт тупо уставился на часы, которые медленно поплыли по воздуху и вдруг застыли в метре от пола.

     – Мама! – сиплым голосом крикнул Мегабайт.

    Ром почувствовал, как внутри часов что-то быстро – быстро застучало, будто сердце пойманной птички.

    Часы качнулись в воздухе и вернулись на прежнее место. Но тут же со столика приподнялась тарелка и, мгновенно перелетев комнату, угодила прямо в экран компьютера. Экран брызнул орлиными перьями.

    Прибамба и Прибамбасс, разбивая остатки экрана и теряя перья своих индейских нарядов, наперегонки лезли в комнату.

     – Ма -а -ма! – у Мегабайта это получилось так, будто он пробовал голос, намереваясь исполнить какую-то оперную арию.

    В коридоре послышались быстрые шлепки босых женских ног. Опрокинув стол, Ром прыгнул на плечи Прибамба и Прибамбасса, которые, дружно пыхтя, сбрасывали со стен декоративные тарелки. Прибамба и Прибамбасс взвились и понеслись. В комнату вбежала мать Мегабайта. Замерев в дверях, с недоуменным ужасом смотрела она, как с полок веером сыплются книги, опрокидываются стулья, а по полу прыгают ложки, подушки и карандаши. Мегабайт юркнул в дверь мимо матери и побежал по коридору. На лету, Ром вцепился в ухо Мегабайта, тот взвизгнул и лбом открыл входную дверь. Сломя голову бедняга помчался прочь от дома, Прибамба и Прибамбасс устремились за ним. Причем сделали они это с таким ускорением, что Ром соскользнул с их плеч и остался в прихожей, держась за ногу Прибамбасса, растягивавшегося в погоне, как резиновый жгут. Мальчик с досадой отбросил бесполезную теперь ногу Прибамбасса и ринулся к двери. Не тут-то было. Нога проказника внезапно разбухла и совершенно загородила выход. 

     – Ах так! – закричал Ром и впился когтями во вредительскую пятку.

    На мгновенье та словно онемела, а затем, медленно уменьшаясь, выползла с вцепившимся мальчиком за порог. Раздался сухой щелчок, и Ром, пробив низкие облака, вылетел в небо.                                                                       

Снежный мальчик. Глава 6

                                                                           СНЕЖНЫЙ МАЛЬЧИК

                                                 Роман

                                                                                        Глава VI 2/10

                                                                                           ПЕКМАТА

 

    Это была первая капля ливня, тотчас же рухнувшего на землю. Ром сразу промок до нитки и почувствовал то, что почувствовал бы маленький зеленый побег, затерявшийся в лопухах на задворках, если бы в один миг превратился в уважаемое многошумное дерево, свысока озирающее окрестности. Ром вырос вверх по ливню и мог смотреть одновременно во всех направлениях. Он видел и пенящуюся, терзаемую ливнем заводь, полную подводного рыбьего движения, и избиваемые тугими каплями кроны синих деревьев, еще до рождения оставленные Веями, и белые дома города в далекой солнечной долине, куда ливень еще не пришел и, возможно, не собирался идти. Вместе с водой мальчик проникал и в глубь земли, где стояла чернильная мгла и слышалось мягкое шуршание кротов.

    Но вот ливень кончился, и Ром осел на мягкую и широкую шею Пекматы. То, что это была именно она, мальчик ничуть не сомневался, хотя никогда прежде Пекмату не видел и не знал, кто она такая и как он на ней очутился.

    Если взглянуть на Пекмату со стороны, то она похожа на огромного коричневого бегемота, из спины которого растет резвый зеленый крокодильчик с острыми зубами. Может показаться, что у Пекматы могучие ноги, широкая щекастая голова, и три длинных серебряных рога на высоком лбу. Да, со стороны Пекмата может показаться именно такой, но это вовсе не означает, что она, действительно, такая. По крайней мере Ром, усевшийся на шее Пекматы, увидел, что шея ее вовсе не коричневая, а светло -розовая, почти белая и на лбу никаких серебряных рогов нет, а есть три глубокие морщины.

    Пекмата неторопливо шла по широкой долине, и трава покорно ложилась ей под ноги.

     – Куда ты идешь? – спросил Ром.

     –  В ту сторону, где растут золотые ананасы, – бодро сказал крокодильчик, росший из спины Пекматы. – Хочешь орешка? Он очень спелый и сладкий.

    Не дожидаясь ответа, крокодильчик махнул тонкой лапкой, выхватил прямо из воздуха орех и, расколов его зубами, подал мальчику.

    С тех пор, как Ром попал в потаенную страну, он еще ни разу не ел, если не считать ягод в лесу. И теперь есть ему совершенно не хотелось. Но от ореха он почему-то не отказался.

     – И правда, очень вкусный, – съев его, сказал мальчик и обернулся к крокодильчику.

    Обернулся он не вовремя – крокодильчик только что поймал пролетавшую мимо птичку, и теперь ее кости трещали на его зубах. Увидев, что мальчик это заметил, крокодильчик тихонько проглотил добычу и сделал вид, что ничего не произошло. Видя же, что Ром не спускает с него удивленных глаз, он смутился. А мальчик почему -то сразу вспомнил соседскую девочку, похищавшую сквозь дыры в заборе малину из чужого сада и застигнутую врасплох за этим занятием взрослыми.

     – А ты кровожадный, – немного подумав, сказал Ром.

     – Тебе просто показалось. Никакой птички и не было, – крокодильчик отвел в сторону глаза цвета голубого фаянса. – А хочешь еще орешек?

     – Спасибо, не хочу.

     – Он хочет, хочет, хочет! – закричал выскочивший из травы жирненький человек в черном фраке и красном колпаке.

     – Орехи – его любимое лакомство! – закричал другой, тоже выскочивший из травы. В отличие от первого он был худ и одет в трико. На его голой шее развевался длинный полосатый галстук, заправленный в сапог на левой ноге. Правая же его нога была босая и имела пальцев раза в два больше, чем полагается. Оба человечка, приплясывая, припустили рядом с Пекматой.

     – Кто вы такие? – спросил Ром.

     – Я Прибамба! – в восторге крикнул жирненький и выхватил из-под полы фрака широкую кисть.

     – А я Прибамбасс! – воскликнул худой и извлек из сапога ведро, заляпанное краской.

     – Оп! Ляп! – и Прибамба окунул кисть в ведро. – Хлясь! Грысь! – и он шлепнул по боку Пекматы кистью.

    На боку образовалось большое белое пятно, но Пекмата, не обратила на это никакого внимания. Она продолжала идти тем же размеренным шагом. Прибамба и Прибамбасс принялись прыгать вокруг нее и раскрашивать разными красками. Видимо, ведро, которое было у них, обладало удивительной способностью содержать в себе сразу всю палитру.

     – Что вы делаете? – воскликнул Ром.

     – Забавляемся! – ответили Прибамба и Прибамбасс. – Нам весьма нравится забавляться.

    Однако, как они ни старались, дело шло туго. Краска, не оставляя никаких следов, испарялась с боков Пекматы, будто вода с разогретого солнцем камня.        

     – Что за дерзость иметь такие некрашущиеся бока! – Прибамба в сердцах отшвырнул кисть, и она приклеилась к галстуку Прибамбасса.

     – Возмутительные бока! – заорал Прибамбасс и отшвырнул ведро, которое, перекувырнувшись в воздухе, наделось на голову Прибамбы.

    Пекмата же, по-прежнему не обращая внимания на проделки странных человечков, шла вперед.

     – Ой, – Прибамба сгорбился и сусликом нырнул в траву.

     – Поберегись! – зычно закричал Прибамбасс и спрятал голову под мышку.

    Ром услышал позади себя шипение, и, обернувшись, увидел голову громадного крокодила с глазами, горящими холодным зеленым огнем. Эта голова стремительно росла и надвигалась на мальчика. Он не успел что-либо сообразить, как оказался придавленным ею к шее Пекматы. Краем глаза Ром успел заметить, как от земли к нему взметнулась лохматая лапа. Страшный удар зеленого крокодильего хвоста переломил ее пополам. Перед мальчиком появилось круглое лицо с каменными медленно вращавшимися глазами. Мгновение, и зеленый хвост обрушился на это лицо.

    Где-то запели птички, крокодилья голова стала быстро уменьшаться, освобождая мальчика из плена.

    Ром распрямился и с удивлением огляделся. Страшная крокодилья голова была снова маленькой и выглядела по-прежнему довольно безобидно. А сзади на траве корчилось мохнатое существо.

     – Это сын гнома и служанки Неи, – как ни в чем ни бывало сказал крокодильчик. – Он хотел похитить тебя и вернуть в гору.

     – Эх, и не повезло же бедняге! – высунув голову из-под мышки, сказал Прибамбасс и притворно вздохнул. – Что-то он теперь будет поделывать?

     – Как что поделывать? – это из трав выскочил Прибамба. – Полеживать будет. А потом, известное дело, встанет. Если, конечно, сможет. Я давно замечал – если кто -нибудь может встать, так непременно встает. Ну, а кто не может, так тот никогда и не встает. Просто удивительно, как это разумно и правильно.

     – Ничего подобного. Вот, например, я могу немедленно встать и не делать дальше ни шагу. А вот не встану же, хоть и могу! Назло всем! – Прибамбасс в ярости затопал ногами.

    Прибамба тоже затопал ногами, но не от ярости, а от того, что с долиной произошло нечто странное. Там, где шла Пекмата, она осталась такой же, а там, где резвились Прибамба и Прибамбас, она зашевелилась и устремилась им под ноги, как лента эскалатора. Чтобы не отстать от Пекматы, человечки вынуждены были припустить, что есть мочи.   

Впереди показался город. Сначала он был маленьким и блестел, как белое яблочко из листвы, а потом стал быстро расти, будто побежал навстречу. Возле городских окраин долина успокоилась, и запыхавшиеся Прибамба и Прибамбасс вместе с чинно шагавшей Пекматой ступили на первую городскую улицу.

                                                                  

 

                                                                                     

             

Снежный мальчик. Глава 5

                                                                           СНЕЖНЫЙ МАЛЬЧИК

 

                                                 Роман

         

                                                                                                          Глава V                   

 

                                                                             ПОВЕЛИТЕЛЬ СВЕТЛЫХ ВОД

 

    Стена брызнула, как мыльный пузырь, наткнувшийся на острие. Ром с изумлением открыл глаза и увидел утренний свет. Несколько гномов кинулись было к мальчику, но, попав в этот свет, обратились в камни и с грохотом покатились вниз по склону. Остальные медленно и косолапо отступили вглубь горы.

     – Йи -хо -хо! – торжествуя, закричал Ром.

    И его восторженный крик отозвался и в черных подземельях, и в зеленых лесах, приготовившихся к пробуждению.

    Насвистывая и сшибая на скаку росу с листьев, Ром поспешил вниз. Ночная зловещая долина совершенно преобразилась. Ни болота, ни горящего селения, ни полуразрушенной башни на ней, как не бывало. Под горой катила светлые воды река, в небе, раскинув розовые крылья, висела птица.

    Еще несколько прыжков, и мальчик – на пустынном берегу. Но чьи это крадущиеся шаги слышатся за грудой камней? Ром насторожился, и – вовремя. На берег выскочил разъяренный Манулий. Он был изрядно потрепан, из правого сапога его торчал острый кривой коготь, оставлявший на земле рваные отметины, а в длинной руке, не предвещая ничего хорошего, прыгала золотая игла. Манулий сделал стремительный выпад, пытаясь пронзить Рома, но тот проворно перекувырнулся и отскочил.

     – Все равно ты от меня не уйдешь! – прошипел Манулий и, по-птичьи заклокотав, кинулся в новую атаку.

    Ром едва успел увернуться, а черный маг сделал новый выпад. На этот раз игла была нацелена прямо в горло мальчика. Но тут нечто длинное и серебристое мелькнуло в воздухе.

     – Проклятье! – взвыл Манулий и покатился по земле вместе с веретенообразной рыбой, впившейся в его руку. Другая, точно такая же рыба, нетерпеливо кружилась и извивалась сверху, подстерегая момент, чтобы вцепиться в шею Манулия.

     – Довольно ему! – раздался голос, и обе рыбины, нехотя оставив мага и вильнув в воздухе хвостами, устремились к фигуре, стоявшей прямо на воде недалеко от берега. И хотя размерами рыбины не уступили бы стоявшему, целиком и без труда скрылись в его небольшой белой бородке.

    Манулий медленно поднялся на ноги. Стоять ему было трудно, и он оперся на золотую иглу, как на палку.  

     – Почему ты не позволил мне отомстить? – спросил маг, обращаясь к седобородому.

     – Ты устарел для своего ремесла. Убирайся прочь. – сказал тот.

     – Никому, даже тебе, Ринтон, нельзя нарушать Большой Закон. Снежный мальчик дал мне свое слово. – Манулий косо глянул на Рома. – Он не сдержал его, и я имею право на прямую месть!

     – Что ж, – лицо Ринтона, мгновенно осунулось и стало цвета льда под темной водой. – мсти, Хавз…

    Пока он произносил “хавз”, с магом произошли невероятные превращения. С легким сухим треском, будто лопнул переспевший гороховый стручок, отлетел его птичий нос, перышки на голове вздыбились и позеленели. Длинный плащ, жадно чмокая, облепил вытянувшееся тело мага и сковал взметнувшиеся руки, на которых в один миг выросли десятки тонких пальцев. Среди них блестела золотая игла. Маг покачнулся и плашмя упал в реку. От его падения поднялась целая туча зеленых брызг. Когда она с легким шелестом вернулась в реку, длинное тело Манулия уже неслось по стремнине.

     – Подойди поближе, снежный мальчик, нам следует говорить накоротке. – сказал Ринтон. Он, как ни в чем ни бывало стоял на том же месте реки, хотя ее течение заметно усилилось.

    Ром посмотрел на воду, плескавшуюся у ног и перевел недоуменный взгляд на Ринтона:

     – Но как я пойду? Я ведь не умею ходить по воде.

     – Когда-то ты не умел ходить и по земле. – сказал тот. – А теперь бегаешь.

    Мальчик приблизился к самому берегу и осторожно потрогал ногой воду.

     – Смелее! – весело крикнул Ритон. – Смелее, малыш!

    Ром почувствовал, как от этих слов в его груди радостно встрепенулось сердце и, не думая больше ни секунды, пошел к Ринтону.

    Поначалу ноги по щиколотки проваливались в воду, как проваливаются они у ребенка, когда тот, важно надув щеки, шагает по подушкам. Но так было совсем недолго. Вода становилась все более упругой, пока не стала, как лесная тропинка. И – удивительное дело – Рому это не показалось странным. Он подошел к Ринтону и посмотрел ему в лицо – нежная розоватая кожа, синие с лазоревым отсветом глаза. Если бы не седые волосы и белая бородка, можно было бы подумать, что это лицо юноши.

    ” Интересно, как это две большие рыбины ухитрились укрыться в такой маленькой бородке?” – подумал мальчик и увидел, что возле нее вьется еще с десяток рыб, самых разных форм и расцветок, а по ресницам Ринтона скачет морской конек с перламутровой дудкой в виде ракушки. Когда он подбрасывал дудку к губам, все вокруг озарялось тонким зеленым светом, а когда опускал, все желтело. А еще Ром увидел, что берег отступил так далеко назад, что были едва-едва видны прозрачные вершины гор.

     – Мир людей меняется еще быстрее, – сказал Ринтон. – Ты хочешь остаться здесь или вернуться к людям?

     – Я хочу найти золотой ананас. – Ром с надеждой посмотрел на Ринтона.

     – Зачем?

    Вместо ответа мальчик вспыхнул, а Ринтон ударил по воде прозрачной тростью, увитой белыми цветами. Вода потемнела, и по ней пробежала зыбь. Далеко внизу, как если бы Ром вдруг вырос до облаков, по его ногам хлестнул бешеный ветер. Вода запенилась, закипела, и в ней образовалась широкая впадина. Трехмачтовое суденышко, захлебываясь в волнах, шло по кругу, все ближе и ближе приближаясь к страшной воронке посередине этой впадины. На суденышке метались фигурки, лопались канаты, по палубе, сметая все на своем пути, катались пузатые бочки.    

     – А вон капитан Питер, – Ринтон указал на фигурку в красном камзоле и со шпагой на боку. – Он назвал судно в честь своей молодой жены Глорией и отправился в плавание, чтобы восхитить ее подарками. И каждый матрос ушел в это плавание ради женщины! – Ринтон захохотал, и на корабле с треском рухнули мачты.

    С высоты все, что было внизу, выглядело игрушечным: и суденышко, и фигурки на нем, и жерло воронки, такое же узкое и блестящее, как в раковине, когда из нее уходит вода. Забавно нелеп был босой и мокрый человечек, прилепившийся к ползающему по палубе сундуку. Пока его товарищи боролись со стихией, он торопливо прятал за пазуху увесистые мешочки.                

     – Ему нужно золото! – захохотал Ринтон, и корабль опрокинулся на бок.

     – Для чего ты мне это показываешь? – спросил Ром.

    Буря мгновенно стихла.

     – Так ты по-прежнему хочешь найти золотой ананас? – спросил Ринтон и, немного помедлив, добавил скучным голосом. – Я ничего тебе не показываю. Ты видишь сам.

    Теперь они стояли посреди зеркально голубого залива.

     – А жена того Питера…  – Ром запнулся.

     – Она ничего не знала. Когда корабль опрокинулся, она спала в доме на берегу.

     – Она и теперь спит? – спросил Ром.

     – Теперь, – Ринтон скользнул по заливу, как по льду на коньках. – Она за свадебным столом. Она выходит замуж. Ах! – Ринтон сделался крошечным и пролетел по воздуху, словно на качелях. – В ее глазах соленая влага людского счастья. Она подносит к губам бокал с красным вином. О, Питер, право, не стоит… Вино пролилось на свадебное платье. Испорчена вещь. – Ринтон очутился на черном плавнике невесть откуда взявшейся акулы и, сделав круг, встал перед мальчиком.

     – Я никогда не видел акул так близко, – едва Ром сказал это, как акула с шумом высунула из воды огромное тупое рыло. Оно выражало недоумение – видно, хищнице тоже не доводилось так близко видеть мальчиков. Тем более, стоящих на воде.

     – Тебе многое предстоит увидеть в потаенной стране, – сказал Ринтон и пнул акулу. Та скрылась под водой и нехотя, будто верная собака, которую гонит хозяин, поплыла прочь.

     – А другие люди могли бы видеть то, что вижу я?

     – Да, если их глаза любят, а сердце потеряно в океане, – сказал Ринтон, и мальчик вспомнил слова Алины.

     – А что произошло с Манулием? – спросил Ром, чтобы переменить разговор.

     – И в потаенной стране, и в мире людей – только люди об этом не догадываются – есть Власть Имени. Зная имя, ты имеешь власть над тем, кому оно принадлежит.

     – Но ведь все знают имена друг друга. – Удивился мальчик. – Свои имена никто не скрывает.

     – Неужели ты полагаешь, что если тебя зовут Ромом, то и твое истинное имя звучит так же? – Ринтон усмехнулся. – Оно звучит совсем по-другому. И если кто-нибудь узнает, как оно звучит, получит великую власть над тобой.

     – А ты знаешь мое имя?

     – Да. Но я не причиню тебе вреда. Ты снежный мальчик, а я Повелитель Белых Вод, и наши имена живут вместе.

     – Я бы хотел знать, как меня звать по-настоящему…

     – Пока тебе нельзя знать свое истинное имя. Ненароком произнесенное, оно раздавит тебя, как ее челюсти – лапку краба, – Ринтон указал на громадное тело акулы, медленно скользившее рядом. – Ты видел, что произошло с Манулием, когда я назвал лишь часть его истинного имени.

     – А что еще не знают люди, но могу узнать я?

     – Люди скованы тенями и не знают слишком многого…

     – Тенями? Как это можно быть скованным тенью? – перебил Ром и посмотрел себе под ноги.

    Под ногами тени не было. Он посмотрел вокруг себя – нигде, ни за спиной, ни сбоку, он не увидел своей тени. Как не увидел ее рядом с Ринтоном. Он хотел посмотреть – не отбрасывает ли тень на воду хотя бы акулий плавник, но акулы уже не было. Изменилась и вода – из голубой она стала темно-зеленой. Белый пузатый мотылек коснулся ее и тут же был поглощен невидимой прожорливой рыбой.

     – Слишком большая цена для такого маленького любопытства, – сказал Ринтон.

    Теперь они стояли в тихой заводи, окруженной густыми фиолетовыми зарослями и синими деревьями, с ветки одного из которых и слетел мотылек. Ни деревья, ни кусты не отражались в воде.

     – Значит, в Потаенной стране совсем нет теней? – спросил Ром.

     – Ну почему же “совсем”? Например, то, что люди называют деревьями, и есть тени. Тени Веев, охраняющих небесные границы. Чтобы быть невидимыми и неуязвимыми в небесном бою, Веи оставляют на земле свои тени, которые люди принимают за деревья.

     – Странно, – сказал Ром задумчиво. – В мире людей я видел, как деревья отбрасывают тени. Что же получается – тень отбрасывает тень?

     – В этом нет ничего странного. Веи оставляют свои тени на земле еще до своего рождения, и те из них, что приходят к людям, живут по их законам.

     – Но ведь люди спиливают деревья, топят ими печи, делают мебель… Даже обычный карандаш – и тот из дерева. Получается, что когда я беру его в руки… Я беру тень? – удивился Ром.

     – Да, часть тени погибшего стражника, – сказал Ринтон. – Когда убивают тень, умирает и ее хозяин. Люди не знают этого, потому что слепы и не прислушиваются к голосу своего сердца. Даже тебя, сына человека, они не смогут увидеть, пока ты свободен от своей тени.

     – Они никогда меня не увидят?

     – Ты спросил о том, что выше моего понимания, – прозрачная трость Повелителя Светлых Вод потускнела, и в воду с нее упал белый цветок.

    Цветок зазвенел, как тонкое фарфоровое блюдце на железном подносе. Сизая, быстро темнеющая туча, накрыла все вокруг. Засвистел ветер, и туча, свившись в тугой, играющий огнями шар, полетела, подминая на своем пути фиолетовые заросли.

    Откатилась, не оставив следа, заводь, и Ром остался один на песчаном берегу. 

     – Ринтон! – позвал мальчик.

     – Наши имена живут вместе, – прошептал кто-то рядом, и он почувствовал, как по его щеке катится светлая дождевая капля.            

  

Снежный мальчик. Глава 4

                                                                           СНЕЖНЫЙ МАЛЬЧИК

 

                                                 Роман

                                                                                                         Глава 4

                                                                                      В БАГРОВОМ СВЕТЕ ФАКЕЛОВ

 

 

    Пролетев в потоке длинную галерею внутри горы, Ром приземлился в круглой пещере. Ее потолок был залит тусклым светом, проникавшим через прорези в верхней части стен. Еще несколько галерей начиналось, а, может быть, кончалось в пещере. Сухой ветерок тянул из них запах серы и окалины.

     – Эй, есть тут кто-нибудь? – крикнул Ром. Голос его тупо стукнул по стенам, и снова наступила тишина.

    Разумеется, можно было подождать, пока кто-нибудь появится и выяснить, что это за пещера и куда ведут из нее ходы. Но не таков был Ром, чтобы ждать. Не услышав на свой вопрос ответа, он смело шагнул в ближайшую галерею и отправился по ней, намереваясь найти выход из горы. Однако вместо выхода он вскоре увидел перед собой железную дверь.

     – Чего стоишь? – закричали из-за двери недовольные голоса. – Раз пришел – заходи!

    Ром с трудом отворил дверь. В лицо его дохнуло сыростью, по щеке скользнула паутина.

     – Быстрей закрывай дверь! Нам жарко!

     – Кому это нам? – спросил мальчик, вглядываясь в кромешную темноту.

     – Нам, властелинам гномов! – сказал кто-то над самым его ухом.

     – Да зачем ты с этим злодеем объясняешься!? – крикнули сбоку. – От разговоров с ним не будет никакого проку. К тому же он меня еще и раздавит! Была бы моя воля, я б залепил камнем прямо в его дурацкий лоб!

     – А ну-ка, покажись! – потребовал Ром.

     – А чего мне показываться? И сам сейчас увидишь.

    И действительно, мгла поредела, и мальчик, к некоторому своему недоумению, увидел, что находится в небольшой каморке, и пол, и стены, и даже потолок которой заросли грибами.

     – Да, довольно-таки дурацкий юнец, – сказал гриб на кривой длинной ножке. – Съесть мы его не съедим, а вот разговоры вести придется. Тут уж ничего не поделаешь.

     – А представьте только, что нам его нужно есть! Б-р -р! – один из грибов с отвращением передернулся. – Он такой грубый, такой костистый! Ничего более отвратительного и придумать нельзя. Может, побыстрее позовем Юлая, чтобы вывел отсюда это никчемное создание? А то у меня остатки аппетита пропадут!

    Ром остолбенел от такой наглости.

     – Посмотрите-ка на него, – сказал другой гриб. – Он остолбенел. Он полагает, что мы с ним слишком дерзко разговариваем! Он считает, что мы всего лишь грибы, и он волен поступить с нами, как ему вздумается!

    Грибы рассмеялись, их широкие зеленые шляпки закачались.

     – Да ты не спеши столбенеть-то, – продолжил гриб. – Ты лучше посмотри в дальний угол. Спеси-то тогда и поубавится.

    Ром взглянул в дальний угол и увидел там… самого себя рядом   с пареньком в треугольной шапочке, из-под которой выглядывала косичка.

     – Пройдет совсем немного разговоров, и произойдет то, что ты сейчас увидел. Мы, властелины гномов умеем смотреть вперед. – с беспечным достоинством сказал все тот же гриб, и видения в дальнем углу исчезли.

    Ром подумал, что, по-видимому, этот гриб был здесь главным, хотя ничем особенным от других грибов не отличался – такая же зеленая шляпка на длинной ножке, такой же невзрачный голосок.

     – Нет-нет, я не главный, мы тут все равны. – сказал гриб. Он, похоже, умел читать чужие мысли. – Сейчас ты спросишь, “что значит властелины гномов?” Что ж, отвечу…

     – Что значит властелины гномов? – неожиданно для себя спросил Ром.

     – …Быть властелинами гномов значит вершить их судьбу, – как ни в чем ни бывало продолжил гриб. – К тому же… Ну… обедать ими, завтракать, ужинать. Словом, поступать с ними по своему усмотрению.

     – Небольшая, но важная поправка, – сказал другой гриб. –  Не “обедать, завтракать и ужинать”, а “завтракать, обедать, полдничать и ужинать”.

     – Ну, это смотря откуда отсчитывать, – заметил гриб на кривой ножке. – Конечно, я понимаю, что не очень красиво говорить о гномах, как о блюдах… Вообще-то мы гномов уважаем… Но таковы уж обстоятельства, и ничего поделать с этими обстоятельствами нельзя. Гномы ведь кто? Труженики и еще раз труженики.

     – И еще и еще раз труженики, – вставил из дальнего угла какой-то гриб. – Скромные, покладистые. В общении и на вкус весьма приятные.

     – Весьма, весьма, – дружно поддержали грибы и закачали шляпками.

    – Хлопот они никому не доставляют. Всю жизнь трудятся, а когда наступает их последний час, приходят сюда и рассыпаются в пепел. Топ-хлоп, и то, что было гномом, вмиг становится пеплом. Это чтобы собратьев не обременять похоронными хлопотами, и нас покормить. За тысячи лунных восходов мы съели столько гномов, что знаем о них все. Но в последнее время гномы стали портиться. Нет, они не стали менее вкусными, но… К трудовым своим обязанностям стали относиться менее ревностно, появились среди них лентяи. Нравы их стали падать. Вот ты только что видел, как будешь беседовать с Юлаем. Можно ли было представить каких-нибудь двести лунных восходов назад, что юный гном посмеет так одеваться?  Несуразная шапочка, легкомысленная накидка… А волосы-то, волосы! Чего доброго, он скоро в ухо серьгу вставит! Эдак придет ночь, когда гномы, вместо того чтобы работать, заведут здесь оперу и бары, а мы останемся голодными!

    Грибы возмущенно загудели, закачались, некоторые заохали.

     – Ну а я-то тут при чем? – поинтересовался Ром.

     – Разумеется, ни при чем. Ты всего лишь наше орудие, с помощью которого среди гномов будет укреплена дисциплина и восстановлена древняя нравственность. Видел ли ты золотого мальчика, которого везли на мессу?

    Ром утвердительно кивнул.

     – В следующую мессу таким золотым мальчиком должен был стать ты. – сказал гриб, росший прямо из стены. – У черного мага Манулия есть договоренность с гномами. К каждой новой мессе они изготавливают ему особенную золотую иглу, а он дарит им мальчика, в котором живет свет. Игла нужна магу, чтобы смотреть в ее ушко недобрым глазом в мир людей и наводить там порчу. А мальчик нужен гномам, чтобы черпать вдохновение для рук. Они приковывают его к стене и перед работой касаются его пальцами. Тогда пальцы их обретают вдохновение, а мальчик… мальчик становится все золотее и золотее, пока вовсе не делается золотым. Вообще-то гномов нельзя упрекнуть в непорядочности. За свет вдохновения они честно платят золотом. И даже, когда мальчик делается совершенно золотым, и ему уже все равно, они не переплавляют его на свои нужды, как поступили бы прохвосты, а отдают миру. Статую вывозят на мессу, и ночные зарницы разносят ее золото по всем землям.

     – А что, гномам больше неоткуда черпать вдохновение, кроме, как из мальчиков? – поинтересовался Ром.

     – Разумеется, неоткуда! – воскликнул гриб. – Не могут же гномы высовывать из горы пальцы!  Во-первых, это было бы смешно, а во-вторых, гномы боятся живого света, он превращает их в камни. А в мальчиках живет скрытый свет, свет вдохновения, который необходим в работе. Видел бы ты, какие чудесные украшения изготавливают гномы для Великой госпожи Неи! А какое великолепное оружие куют они для Гората и его слуг!

    Грибы восхищенно загудели.

     – Однако мы решили наказать гномов, – прервал гудение гриб, росший из потолка каморки. – Наказать для их же блага. Юлай выведет тебя из горы, и гномы лишатся источника вдохновения. Великая госпожа Нея и Горат будут недовольны работой мастеров и для гномов наступят суровые времена.

     – Очень суровые! Очень! – закричали грибы. – Вот тогда-то гномы и призадумаются! Тогда им не до забав станет! Тогда-то и восстановится прежняя дисциплина! Да здравствует порядок! Да здравствуют обеды! Долой оперу!

    Из стены в углу каморки выдвинулся камень, и в образовавшемся отверстии показалась голова молодого гнома в треугольной шапочке. Глаза его блестели задором.

     – Вы звали меня, друзья? – гном быстренько оглядел каморку и вопросительно посмотрел на Рома.

     – Юлай, ты видишь юношу, которого твои сородичи по варварскому своему обычаю намерены приковать к стене. – сказал толстый зеленый гриб, произраставший на камне, отодвинутом Юлаем. – Ты должен его спасти. Мы знаем, что сердце твое полно благородства, а голова – замечательных замыслов. Ты один из немногих гномов, кто презрел дикие обычаи старины и решил посвятить свою жизнь прекрасным идеалам справедливости.

    При этих словах Юлай покраснел от удовольствия, а грибы закричали разом: “Спаси его, Юлай! Не дай свершиться несправедливости!”

     – Несправедливости? – Ром презрительно усмехнулся. Он был возмущен коварством и лицемерием грибов. – А вдруг я не захочу спасаться и останусь здесь!?

     – Ты хочешь быть прикованным к стене и превратиться в золотую статую? – хихикнул рядом гриб. – Не старайся выглядеть глупее, чем ты есть на самом деле. И потом… посмотри-ка в угол, и ты увидишь, что сейчас будет.

    Мальчик посмотрел в угол и увидел себя, проворно влезающего в тайный лаз.

     – Я ненавижу это подземелье! – вдруг воскликнул Юлай, и косичка его задрожала, как бы разделяя чувства гнома. – Эта бесконечная глупая работа, этот вечный мрак и огонь! Я счастлив, что могу вывести тебя из этой гнусной горы, незнакомец! А к тому же мне так хочется напакостить сородичам… – Юлай вдруг потупился и обиженно надулся. – Они ведь меня за уши таскают… Говорят, что я бездельник. А я им говорю, что неблагородно чумазым-то ходить, что есть возвышенные интересы…

     – Ну ладно, хватит, благородный Юлай! – дружно закричали грибы. – Пускайтесь в путь, а то гномы вот-вот вернутся. 

    Ныряя в потайной ход вслед за Юлаем, Ром – ему действительно не хотелось стать статуей – почувствовал, что поскользнулся.

   – Я же говорил, что он меня раздавит! – раздался вдогонку возмущенный крик.

    Потайной ход был поначалу узким и колючим, как лучина. Но внезапно он расширился, будто лопнул, и превратился в галерею с высокими стрельчатыми окошками в стенах. Ром заглянул в одно из них и увидел внизу огромный сверкающий зал. Тысячи ручьев, мерцающих всеми цветами радуги, бежали по его ровному полу. Они причудливо отражались в стенах, испещренных кристаллами и в зеленом с разводами потолке.

     – Это главный цех гномов, – сказал Юлай. – Здесь плавят золото, серебро и еще что-то наподобие.

     – А там, что такое? – Ром кивнул на приземистые сооружения, похожие на домики без крыш.

     – Это дома, в которых живут гномы. Они стоят прямо в цехе, чтобы на работу быстрее приходить.

     – Почему же они без крыш?

     – Каких еще крыш? – удивился Юлай. Как и остальные гномы, он не знал, что такое крыши, поскольку внутри горы дожди никогда не шли, и в крышах не было никакой необходимости. – Если ты спрашиваешь про удобства, то сразу скажу: никаких удобств глупые гномы не признают. Им бы все работать да работать. Ковать, чеканить и как его… В общем, жить меж этих ограниченных существ мне совершенно невыносимо. Только грибы меня здесь и понимают. Да еще некоторые из наших. Они тоже живут умственными устремлениями, на работу не ходят и презирают глупые традиции старины, вроде мессы. Вон Кинок, он после меня самое возвышенное существо здесь.

    Внизу на камне, покрытом цветастом пледом, возлежал толстый лысый гном в полосатом халате и желтых носках. Одной рукой он поддерживал свою задумавшуюся голову, а в другой его руке медленно дымилась изогнутая трубка.

     – Юлай, грибы говорили об украшениях для госпожи Неи. Ты не видел среди этих украшений ананас из золота? – спросил Ром.

     – Что такое “она нас”, я не знаю, но из золота есть что посмотреть в сокровищнице. – сказал Юлай.

    По галерее они обошли главный цех и поднялись по лесенке в сокровищницу. Ни одному человеку в мире еще не удавалось увидеть сразу столько драгоценностей. При свете факелов тяжко мерцали сундуки, наполненные свежеотлитыми золотыми и серебряными монетами. На стенах красовались изумительной работы мечи и сабли, с рукоятками инкрустированными сапфирами и изумрудами и одеяния, вытканные золотыми нитями и затейливо усыпанные сверкающими камнями. Здесь можно было увидеть массивные перстни с жирными яхонтами и тончайшие колечки с бирюзой, броши с бриллиантами в виде смородиновых кистей и диадемы из драгоценных лепестков, блистающих, как змея на солнце, горделивые царские короны и надменные кубки, серебряные и золотые брюхатые слитки. Казалось, что все золото мира и все его драгоценные камни собрались в этой подземной сокровищнице. И только одного золотого ананаса здесь не было.

     – Тут столько красивого, – разочарованно сказал Ром.

     – Да уж, у нас всякого такого добра навалом. Льем, куем, чеканим. – Юлай высокомерно задрал подбородок, будто лил, ковал и чеканил он, а не его собратья. – У великого воина золота и драгоценных камней предостаточно.

     – У великого воина?

     – Разумеется. Он ограбил все окрестности и пошел к своей возлюбленной, чтобы ценой золота купить ее любовь. О, это был великий и бесстрашный воин! Когда ему дорогу преградил Горат, он вступил в схватку с самим Горатом! Но тот поразил его молнией. Великий воин пал и стал горой. Потом в горе поселилось наше племя и занялось изготовлением всяческих штуковин. Например, из сердца великого воина получается превосходная сталь для мечей…

    Вдалеке послышался тяжелый гул. Это возвращались с мессы гномы.

     – Нет, Юлай, ты ошибаешься. – В дверях, попыхивая трубкой, стоял Кинок. – Сталь для мечей добывают не из сердца, а из костей воина.

     – При всем моем уважении к тебе, Кинок, должен со всей ответственностью заявить, что сталь добывают именно из сердца, но никак не из костей.

    Меж тем гул приближался и обрастал голосами.

     – По-моему, нам пора, – сказал Ром.

     – Ха – ха – ха! – хриплым голосом рассмеялся Кинок. – Ничего более глупого я еще не слышал! Где это видано, чтобы сердце шло на клинки!

     – А кости!? – вспыхнул Юлай.

     – Все-таки нам пора, – сказал Ром. – Гномы вот-вот будут здесь.

     – А кости в самый раз годятся. Они крепкие.

     – Нельзя ли отложить спор на время? – спросил с досадой Ром. – Мне вовсе не хочется превратиться в золотую болванку.

     – А разве мы спорим? – удивился Юлай. – Просто уважаемый Кинок заблуждается, и я считаю необходимым…

     – Это я-то заблуждаюсь! – возмутился Кинок. – Да я готов поклясться своими седыми волосами… – тут он постучал по своей лысой голове трубкой. – что собственноручно наблюдал, как из костей воина отливали клинки!

     – Как это понимать “собственноручно”, – ехидно поинтересовался Юлай.

    Однако Кинок был не из тех, кто готов признавать свои ошибки. Он закусил губу, повращал глазами и решительно заявил, что наблюдал именно “собственноручно”.

    Видя, что гномы не собираются прекращать спор, мальчик дернул Юлая за руку и спросил:

     – Где выход из горы?

     – Там где-то, – Юлай, занятый поисками новых доводов, которые доказали бы его правоту в споре, неопределенно махнул рукой.

    Ром выскочил из сокровищницы и стремглав кинулся к галерее. Гномы, возвратившиеся с мессы, заметили мальчика и пустились за ним в погоню. Надо сказать, бегали они неважно, но зато отлично знали все ходы и переходы внутри горы. А Ром не знал, где выход. Он бежал по тоннелям, которые были похожи один на другой, как гальки, обточенные морем. Спуски сменялись подъемами, а шаги преследователей все приближались и приближались. Наконец мальчик оказался в длинной галерее, заканчивавшейся тупиком. Обратной дороги не было – густая толпа преследователей деловито и споро приближалась к мальчику. На лицах гномов не было ни злости, ни охотничьего азарта. Пожалуй, одна лишь досада на то, что вместо работы, они занимались глупой беготней. Впереди всех шагал Рдео с кандалами.

    ” Уж лучше я погибну, чем позволю заковать себя” – подумал Ром, и в этот миг гора дрогнула и по всем ее тоннелям и галереям прокатился чей-то тяжелый вздох. Пригнулись и распрямились багровые огни факелов на стенах, где-то шумно покатились камни.

    Ром сжал кулаки, зажмурил глаза и со всех ног бросился на стену, обрывавшую галерею. Он был уверен, что разобьется в лепешку, но не жалел об этом.

         

                                                                                        

Снежный мальчик. Глава 3

                                                                           СНЕЖНЫЙ МАЛЬЧИК

 

                                                 Роман

                                                                                                         Глава 3

         

                                                                                        МЕССА

 

    Ром наклонился и, с недоумением увидел, что в осколке разбитого зеркала ничего не отражается. Мальчик стал поворачивать его в разные стороны, но зеркало по -прежнему оставалось слепым.

     – Мой юный друг что-то нашел? – спросил незнакомец в длинном синем плаще. Он шел к Рому, слегка прихрамывая и улыбаясь. Вернее сказать, улыбался он только отчасти, потому что губ, где содержится главная часть улыбки, у него не было. Зато у него был короткий острый клюв и большие круглые, как у птицы глаза. Под ними-то и плясали морщинки, которые возникают при улыбке.

     – А-а, зеркало без отражения. Известная штука, – он взял осколок, прищурившись посмотрел вверх, и запустил его в небо. – Битые зеркала нам сейчас ни к чему.

    Сияя желтым, осколок летел все выше и выше, пока не скрылся в черном ночном небе.

     – Ловко, – сказал Ром. – Мне так высоко не закинуть.

     – Пустяки, – незнакомец ударил ладонью о ладонь. Кожа на них была чешуйчатая, поблескивавшая, пальцы длинные и тонкие, по четыре на каждой руке. – Что в любом деле главное? Правильно, тренировка.

    Тон, которым он это сказал, не понравился Рому. Таким тоном говорят с детьми взрослые, когда говорить не хочется, но нужно изобразить дружелюбие.

     – Послушай, приятель, а не тебе ли я случайно только что отдавил ногу? – поинтересовался Ром. – А то я гляжу, ты вроде, как прихрамываешь?

     – Мне ногу? – незнакомец изобразил на своем удивительном лице недоумение, будто не понимал, что значит отдавить ногу.

     – Да, тебе ногу.

     – Нет, ты не отдавливал моей ноги.

     – А чего ж ты хромаешь?

     – Ну… понимаешь ли, дело в том, что я путешественник и очень много хожу. Спроси любого, и он тебе скажет, что нет более известного, знатного, отважного путешественника, чем я. Зовут меня Манулий и путешествую я повсюду. Вот, видно, где-то случайно и повредил себе ногу. Например, в горах или в каком-нибудь глухом овраге, или переправляясь через бурную реку, или…

     – Преследуя булку.

    Манулий в задумчивости огладил длинными пальцами свой жирненький подбородок, обросший мелкими синими перьями, и два раза моргнул. Когда он моргал, глаза его застилала тонкая золотисто-зеленая пленка.

     – Ну, так как же насчет булки? – поинтересовался Ром.

     – Мой юный друг, неблагоразумно быть таким дерзким, в том положении, в каком ты теперь находишься. Здесь ведь нет никого, кто мог бы тебя защитить. – Манулий недобро усмехнулся.   

Обыкновенный одиннадцатилетний мальчишка, оказавшись в ночном лесу один на один с загадочным и, видимо, недружественным созданием, напоминавшим сразу и человека, и птицу, и ящерицу, попал бы в весьма затруднительное положение. Но Ром был теперь снежным человеком. А снежные люди не впускают в сердце страх, как обычные люди не впускают в свои дома неведомых ночных странников.

     – Ах, ты мне угрожаешь?! – воскликнул Ром и сжал кулаки. – Мне не нужны никакие защитники, я сам сумею постоять за себя!

     – Ну что ты, что ты, – голос Манулия потек, как льдинка, попавшаяся в горячую ладонь.  – Никто и не думает тебе угрожать. Просто в потаенной стране случается разное, и я хотел бы предостеречь тебя от необдуманных поступков. Ты храбр, но одного этого здесь мало.

    Ром молчал. Манулий медленно, что-то обдумывая, прошелся туда-сюда и продолжил:

     – Я понимаю, что у тебя нет оснований доверять мне. Да ведь и я тебя совсем не знаю… Но мне нужна твоя помощь. Кроме тебя никто мне не поможет.

     – Что-то ты, дядечка, совсем запутался. – Ром рассмеялся. – То стращаешь, то помощи просишь. Иди-ка лучше своей дорогой. А за мной – не надо. Побереги ноги. – Ром повернулся, чтобы уйти, но Манулий вдруг упал перед ним на колени.

    Одной рукой он выхватил из потайного кармана горсть золотых монет и протянул их мальчику, а другой – с жадностью вцепился в его штанину. Манулий весь трясся и щелкал клювом, пытаясь что-то сказать, но у него это никак не получалось.

     – Встань и успокойся, – сказал Ром. – Видишь, я никуда не ухожу.

    Манулий с поспешностью голодного зверька, которому предложили угощение, вскочил на ноги и воскликнул:

     – Все, все, я спокоен! Только умоляю тебя, не уходи! Хочешь – возьми все мое золото, но только не уходи.

     – Да не нужно мне твое золото. – Ром сдвинул брови.

    Манулий мгновенно сунул монеты назад в потайной карман и продолжил:

     – Я давно тебя жду. Только ты можешь помочь мне. Когда-то, в незапамятные времена я случайно попал в эту Потаенную страну и с тех пор хочу снова вернуться в мир людей и стать человеком. Наступила Великая Ночь, когда открываются дороги во все Миры. Я научу тебя, что нужно сделать, и тогда передо мной откроется нужная мне дорога.

     – А почему ты решил, что я буду помогать тебе? – спросил Ром. – И как я могу открыть эту дорогу? Ведь прежде я ничего подобного не делал.

     – В Великую Ночь все возможно. Я бы сделал это и без твоей помощи, но я уже стар и ни на что не годен. Видишь эти гнусные перья, эти отвратительные пальцы, – Манулий с нежностью огладил свой перистый подбородок и с умилением посмотрел на свои руки.  – А то, что сразу не сказал… глупостей наделал… Ты уж прости старика. Оплошал немного, с кем не бывает.

     – И что же я должен сделать? – Ром в задумчивости куснул губу. Он не поверил словам Манулия, но решил его все-таки выслушать.

    В темных кронах деревьев, что-то плеснуло, и серебристая рыбина, похожая на окуня, которого увеличили раз в сто, поплыла над поляной. На спине рыбы, сразу за высоким плавником сидела старуха в белом. Одной рукой старуха держалась за плавник, а в другой – был фонарь, которым она освещала воздушные пути.

     – Кларисса полетела, – Манулий дружески помахал рукой вслед рыбьей наезднице.  – Да, как видишь, в эту ночь все возможно. А от тебя вообще ничего особенного не потребуется. Мои друзья выковали для меня золотую иглу с особенным ушком. Чтобы помочь мне, тебе будет достаточно взглянуть в это ушко и мысленно представить мир людей. И тогда… – на дне глаз Манулия блеснули хищные огоньки. 

     – А почему бы тебе самому не заглянуть в иголье ушко?  – спросил Ром.

     – Ах, как мне не повезло.  – Манулий, изображая крайнюю печаль, свесил вниз клюв.  – Тот, кого я столько ждал, на кого так надеялся, оказался трусом. Да я бы сделал это и без твоей помощи!  – голос его возвысился.  – Но память моя о мире людей стерлась и сделала глаза бессильными.

    Ром понял, что Манулий сначала хотел запугать его, а когда это не удалось, пошел на хитрость, чтобы достичь желаемого. Понял, но все-таки не смог стерпеть упрека в трусости.

     – Хорошо, где игла!  – сказал мальчик.

    Манулий сразу засуетился, галантно подхватил мальчика под руку и, рассыпаясь в похвалах, повлек по тропинке в ту же сторону, куда полетела на рыбе старуха.

    Странная это была ходьба. Вроде и прошли немало, но Ром поймал себя на мысли, что успел только вздохнуть. А когда выдохнул, тропинка уже кончилась.

    Они стояли на краю леса у пологого спуска в долину. Дальний ее край был освещен пожаром. Похоже, горела какая-то деревня. Неровные лоскуты пламени прыгали вверх, отблески огня отражались в гибких водах болота, которое простиралось чуть ближе. Слева над долиной громоздилась гора, местами голая, а местами покрытая лесом, и от ее подножия к центру долины двигалась цепочка факелоносцев.

     – Это мои друзья, – скрипучим довольным голосом сказал Манулий.

    Ром прищурился, пытаясь разглядеть их получше. И хотя он не сделал ни шагу, через мгновение очутился вместе с Манулием рядом с ними.

     – Да это же гномы!  – воскликнул мальчик.

     – Можешь называть их, как хочешь, – отозвался Манулий со смехом.  – От них не убудет.

    Невысокие, но плотные существа в коротких плащах и капюшонах, из-под которых торчали седые бородки, с торжественным достоинством несли факелы. Только тихо -тихо позванивали серебряные колокольчики, пришитые к рукавам их плащей, да изредка щелкали и коротко шипели горящие факельные головы. Гномы двигались к полуразрушенной башне, возле которой располагался широкий помост.

    От горы с глухим ропотом отвалился тяжкий валун, и долина огласилась протяжными звуками, отчасти напоминавшими пение свирелей. Из образовавшегося черного отверстия показались шеренги гномов-музыкантов. Они шли ровно, не сбиваясь с шага, и играли на дудках, подчинясь воле дирижерской палочки. Сам дирижер, пышноусый щекастый господин, ехал верхом на рыжем хомяке, размерами не уступившим бы борову. Примечательно, что из спины дирижера сквозь прорези на плаще торчали два крылышка, а хомяк был обут в мягкие сапожки с золотыми шпорами.

    От горы отвалился еще один валун, и наружу выбрались три зверя, похожие и на енотов, и на барсуков сразу. Неторопливой рысью они повлекли повозку, в которой закачалась золотая статуя мальчика. По бокам повозки бежали охранники: сурового вида гномы в кольчугах и с обнаженными мечами.

    Следом за этой повозкой появилась другая. Высовывая от натуги язык, ее тащила старая седая крыса. Повозка, хотя в ней лежал только один небольшой свиток, скрипела и потрескивала, будто вот-вот развалится от непомерной тяжести. Эту повозку сопровождал целый отряд крупных, отлично вооруженных гномов.

     – Что же там такого ценного, что нужно охранять лучше, чем золото?  – спросил Ром.

     – Там Черный Свиток, – шепотом сказал Манулий и быстро потупился, потому что сразу несколько охранников сверкнули на него огненными глазами.

    От горы отвалился новый камень, и в долину степенно вышел белый слон. За ним следовали целые толпы гномов самых разных возрастов и мастей. Были среди них и старцы, бороды которых достигали щиколоток, и совсем юные без бород, и дети, едва научившиеся ходить. Одеты они все были, хоть и не богато – в плащи, украшенные нехитрыми узорами и желтые сапожки, но по тому, что и плащи, и сапожки были безукоризненно чисты, можно было сразу догадаться, что это их лучшая, парадная одежда. Гномы шли чинно и неторопливо, и в густые волосы каждого была вплетена ветка папоротника с темно-алым цветком.

     Высоко над долиной среди вдруг разорвавшихся в клочья туч, появилась круглая медная луна. На земле все дрогнуло, будто нежданный ливень обрушился на притихшую листву.

     – Месса! Месса!  – закричали гномы голосами, похожими на костяные гарпуны, какие Ром видел в музее. Факельщики окружили с трех сторон помост и стали лицом к горе.    

     – А вот и Рдел! – Манулий указал Рому на степенного и отменно важного гнома, в первых рядах следовавшего за белым слоном.  –  Приветствуем тебя, Рдео!

    Не прошло и мгновенья, то ли толпа гномов так быстро нахлынула, то ли Манулий увлек его в толпу, но мальчик оказался рядом с важным гномом.

     – Рдео, я привел мальчика. Как видишь, я не бросаю слова на ветер, – заискивающе сказал Манулий.  – Игла у тебя?

     – Не сомневайся.  – сказал Рдео. Голос у него был такой же костяной, как и у кричавших, но, пожалуй, потяжелее.

    Манулий вцепился глазами в черный блестящий футляр, из которого гном, не спеша, извлек золотое острие, более похожее на шпагу, чем на иглу. Длиною оно было с руку, а конце толстой своей части имело небольшое отверстие.

     – Просто отлично, просто замечательно!  – Манулий засуетился, задергал плечами и стал с таким восторгом потирать ладони, что из них посыпались искры.

    Ром стоял среди гномов. Они не превосходили его ростом, передвигались бесшумно и легко. Но в этой легкости чувствовалась каменная тяжесть. Такая же живет под зеленой травкой в валуне, выглянувшем из земли и уходящем в нее неизвестно до каких пор.

    Манулий осматривал иглу со всех сторон и задавал Рдео какие-то непонятные вопросы. Мальчику стало скучно. Он пробовал заговорить с гномами, но те не обращали на него решительно никакого внимания. К тому же от их круглых лиц, от их плащей и даже от их сапог веяло жаром, как от разгоряченной плиты, на которой готовится и первое, и второе, а в духовке еще и пирог печется.

    Вообще, гномы казались крайне серьезными, не способными к шуткам существами. Однако Ром имел случай убедиться, что это вовсе не так. Просто шутки и забавы их были совсем другими, чем у людей.

Вернее, они понимали шутки иначе. Так один безусый гном остановился напротив усатого, озадаченно покачал головой и, указывая на верхнюю пуговицу его куртки, сказал:

     – Гляди-ка, у тебя пуговица отвалилась. Так-то ты приготовился к празднику!?

    Усатый, наклонил голову, чтобы убедиться в отсутствии пуговицы, и… Разумеется, нос его оказался в пальцах шутника. Усатый медленно вращал глазами, что-то обдумывая, а безусый смеялся. Наконец он отпустил нос обманутого.

     – Где? – спросил тот.

     – Что где?

     – Где нет пуговицы?

     – А вот здесь! – шутник снова указал рукой на верхнюю пуговицу куртки.

    Снова усатый наклонился, снова был схвачен за нос и снова осмеян за глупую доверчивость.

    Однако, едва шутник насытился смехом, он снова спросил:

     – Где?

    Так продолжалось до тех пор, пока шутник окончательно не рассердился на глупость усатого, так и не понявшего его шутки, и не ушел изрядно рассерженный прочь.

    Тут уж рассмеялся усатый. Ром подумал, что до него наконец-то дошел смысл происшедшего, но тот весело крикнул в спину раздосадованного шутника:

     – Смеется тот, кто смеется последним! – и довольно подкрутил ус.

    Да, вот такие были у гномов шутки.

    Между тем Манулий и Рдео продолжали вести малопонятный разговор, и мальчик, не зная, чем заняться, стал разглядывать белого слона. Он казался сделанным из одного куска прочного белого камня и размерами не уступил бы двухэтажному дому. Огромные белые уши его плавно покачивались, а белые глаза смотрели в даль, озаренную пожаром.        

     – Эй, слон, как дела? – приподнявшись на цыпочки, крикнул Ром.

     – Дела, как сажа бела, – трубным голосом ответил слон. – Полезай на спину – узнаешь.

    С этими словами он опустил хобот. Рома упрашивать не пришлось, и уже через секунду он оказался на спине слона. Она была плоской и такой ровной, будто ее разглаживали утюгом до тех пор, пока совершенно не разгладили. Лишь с краю в этой совершенно ровной каменной спине угадывался отпечаток человеческой фигуры. Ром наклонился пониже и прислонил ладонь к отпечатку ладони в камне. Они совпали. Мальчик лег и сразу же понял, что это его собственный отпечаток, невесть как образовавшийся на удивительной спине не менее удивительного слона. Внизу Ром увидел Манулия и Рдео.

     – Итак, должен еще раз тебя заверить многоуважаемый, что золото прошло все девять положенных стадий, – сказал Рдео. – Твои сомнения на этот счет я вынужден расценивать, как оскорбление…

     – Ни в коем разе, ни в коем, уважаемый. – поспешно перебил гнома Манулий. – Наше сотрудничество проверено временем, и я не сомневаюсь, что и на этот раз не разочаруюсь. Просто на первый взгляд мне показалось… Но не будем больше об этом. Сделка состоялась. Забирайте мальчишку, и делайте с ним, что хотите, как только он откроет дорогу игольему ушку. 

     – По рукам, – сказал Рдео, протягивая Манулию красную кряжистую руку.

     – По рукам! – Манулий быстро сунул свою четырехпалую ладонь гному.

    “Предатель! – в гневе подумал Ром, – Он нарочно заманил меня сюда, чтобы обменять на какую-то иголку!”

     – А где же мальчик? – спросил Рдео, хозяйски оглядываясь. Он не торопился передавать золотую иглу в дрожащие от нетерпения руки Манулия.

     – Да здесь он, господин Рдео, не сомневайтесь. Куда ему деваться. – заскулил тот и по-птичьи быстро завертел головой в разные стороны.

    В этот миг спина слона дрогнула и, не успел Ром сообразить, что происходит, как весь слон превратился в облако. Мальчик свалился между Манулием и Рдео, а то, что миг назад казалось каменным слоном, колыхнулось и быстрой тонкой лентой нырнуло в окошко полуразрушенной башни.

     – А вот и мое юное сокровище, – сказал Манулий, одной рукой принимая из рук гнома золотую иглу, а другой, указывая на мальчика. – Ты ведь поможешь мне?

     – С удовольствием, – Ром едва сдерживал негодование.

    Манулий присел, замахал рукавами плаща, в которых бултыхались его руки, заклокотал и с размаху пронзил иглой выкатившееся из-под его ног яйцо. Толпившиеся вокруг гномы одобрительно загудели.

     – Мой юный друг! – театрально воскликнул Манулий. – Посмотри в ушко и вспомни о людях! Вспомни свой дом!

    Ром глянул в игольное ушко и представил, как выдирает из жирного подбородка Манулия синие перышки.

     – А! Ай! – вскрикнул Манулий, хватаясь за подбородок и тщетно пытаясь удержать разлетающиеся перышки. – Что ты делаешь!? Я же сказал – дом!

     – Дом? Вот тебе дом! – и Ром представил, как невидимая рука хватает обманщика и швыряет прочь.

     – А -а -а -у! – раздался удаляющийся в вышину крик.

    Ром оглянулся. На том месте, откуда только что распоряжался Манулий, никого не было. Рядом стоял Рдео, удивленно вращая глазами. Гномы молчали. Золотая игла с мягким стуком упала на землю, и скорлупа яйца развалилась, обнажив дымящуюся головешку.

     – А впрочем, это не наше дело, – сказал Рдео и перестал вращать глазами. – Сделка состоялась.

    У полуразрушенной башни ударил барабан. Сквозь спины гномов Ром увидел, как между шеренг факельщиков на помост взбежал маленький черный человечек. Он взмахнул руками, и четверо гномов, с тяжким вздохом подняв с повозки Черный Свиток, положили его в руку странного существа с головой свиньи. И факельщики, и музыканты, и все гномы, вышедшие из горы, опустились на одно колено.

    Долгий протяжный звук возник в глубине долины.

     – Месса! Месса! Месса! – прокричали гномы.

    Звук, возникший в глубине долины, наполнялся новыми силами и как бы поднимался на ноги. Земля пошатнулась, и над ней побежал невидимый поток. Он подхватил Рома, как подхватывает щепку бурный весенний ручей, и стремительно понес к черному отверстию в горе.

Снежный мальчик. Глава 2

                                                                           СНЕЖНЫЙ МАЛЬЧИК

 

                                                 Роман

                                                                                                         Глава 2

         

                                                                                        БУЛКА, ПОТЕРЯВШАЯ ПОКОЙ

 

 

    Ведьма исчезла. Ром поднялся с земли и почувствовал, что стал другим. Нет, он не забыл о доме, о том, что его там ждут, но помнил это только головой – сердце оставалось холодным. Непостижимые, страшные превращения ведьмы теперь казались ему чем-то вроде занимательных фокусов. Он шел по ночному лесу, срывая на ходу ягоды малины, которой здесь было видимо-невидимо. Он беспечно насвистывал, готовый встретиться, хоть с красноязыким медведем, хоть с самим чертом. Глаза его обрели удивительную способность видеть в темноте не хуже совиных. Кстати, сов в лесу было до странного много. Серыми гроздьями облепляли они ветки деревьев и, что было еще более странно, держали в лапах кусочки разбитых зеркал.

    А что это за беленькое в красном платочке прячется, ползет в траве?

    Ром подкрался поближе и прыгнул. В его руках оказалась булка, вроде тех, что продают в магазинах. Но даже на самый первый взгляд она весьма отличалась от них. Во-первых, булка, до того, как попасть в руки мальчика, худо-бедно, но самостоятельно передвигалась. Во-вторых, на ней был красный платок. И, в-третьих, попавшись в руки, она немедленно (обычные булки этого не смеют) воскликнула:

     – Я требую, я решительно требую прекратить этот произвол! Моментально отпустите меня! Слышите, моментально!

    Булка стала вырываться из рук мальчика.

     – Что значит “моментально”? – спросил Ром, не разжимая пальцев. – Я, конечно, могу тебя отпустить, если пожелаю. Но с какой это стати, ты чего-то требуешь от меня? Да я просто съем тебя в ответ на твои безрассудные требования!

     – Ну, я прошу вас! Слышите, прошу!

     – Так-то оно лучше, – сказал Ром, по-прежнему не выпуская булку из рук. – Возможно, я и не съем тебя… Но в любом случае я желаю сначала поговорить с тобой, потому что никогда прежде мне не попадались такие булки, как ты. У тебя нет ни ног, ни рук, а ты при этом… Вернее, без этого умудряешься ползать. Рта у тебя тоже нет, а ты болтаешь всякий вздор… И потом, почему на тебе этот красный платок?

     – Вы, что, недавно оказались в потаенной стране? – спросила булка. В голосе ее звучало и недоверие, и желание обмануть собеседника, если такая возможность представится.

     – Только что, – сказал Ром. – Но это не значит, что я олух. Так что, советую говорить со мной без всяких выкрутасов. Кстати, можешь обращаться ко мне на “ты”.

     – Хорошо, я буду говорить на “ты” и правду. Тем более, что мне скрывать особенно нечего. Ты спрашиваешь, почему я, не имея ног, передвигаюсь? Положа руку на сердце, скажу – не знаю. А сам ты разве можешь сказать – почему передвигаешься? Потому что у тебя есть ноги? Но это же просто смешно! Сами по себе ноги тут ни при чем. Ими командует голова, без нее они бы и шагу не сделали. Конечно, ты можешь сказать, что у меня нет головы. Возражать на это я не стану, однако замечу, что видимое ее отсутствие не мешает мне думать и говорить. Кстати, рта у меня тоже как будто не видно, а между тем я с тобой разговариваю. И отрицать это, надеюсь, ты не собираешься? Вижу я преотлично, одновременно во все стороны. А почему я так устроена, хоть режь меня, не знаю. Видно, уж такой мне положено быть в потаенной стране.

     – А что это за потаенная страна такая?

     – Ну… надо полагать… Не знаю я, что надо полагать! Отвяжись!

     – Нет, пожалуй, я все-таки тобой отобедаю, – сказал Ром и нарочито облизнулся.

    Булка вновь попыталась вырваться, но, убедившись, что это ей не по силам, смирилась.

     – Ну, хорошо, прости меня за грубость, – сказала она. – Это все от моих расстроенных нервов. Готова продолжить ответы на твои вопросы. Итак, ты поинтересовался, почему я хожу в платке. Что ж, отвечу. Я хожу в нем, потому что он… Нет, это тайна. Не скажу.

     – Что ж, попробую сам узнать, – Ром сорвал с булки платок и увидел, что от нее откушен изрядный кусок.

    Булка сразу потемнела, и стала содрогаться в рыданиях без слез.

     – Ну что ты, успокойся, я не хотел тебя обижать. Просто ты ведешь себя довольно непоследовательно. Согласись, непоследовательное поведение редко кому нравится.

     – Что мне делать? Что мне делать? – застонала булка.

     – Да что, собственно, случилось? – Ром рассердился. – Хватит наводить тень на плетень!

     – Здесь нет теней, – булка всхлипнула. – И не сжимай меня так сильно. Если ты меня отпустишь, я, честное слово, не убегу и расскажу все по порядку. Тогда тебе сразу станет стыдно, ведь ты обижаешь несчастнейшее существо!

    Ром положил булку и, усевшись от нее на расстоянии вытянутой руки, приготовился слушать. Булка в свою очередь поправила платок, так, чтобы скрыть укушенное место (любопытно, что поправила она его без помощи рук, которых у нее, как и у всех других булок не было, и чем поправила – непонятно) и начала свой рассказ.

     – Как известно, хлебобулочные изделия отличаются от людей, – сказала она и сделала паузу, чтобы у слушателя было время по достоинству оценить ее мысль.  – По крайней мере, булки появляются на свет иначе, чем люди. Когда-то я была зернами, качавшимися на высоких крепких стеблях. Это было прекрасное, романтическое время! Только представь – голубое небо, молодой ветер и поле до самого горизонта. Да, это было незабываемое время моего отрочества. Но однажды на поле пришли люди. Они пели веселые песни. Что-то вроде: “Пахнет ржище спелым хлебом, и поет о жизни звонко каждый колосок”. И с такими-то вот песнями, они срезали под корень все поле! Какое чудовищное лицемерие! Могли ли петь радостные песни о жизни обреченные колосья? Они стояли молча и ждали последнего удара. Они презирали людей за их глупость и равнодушие к чужой боли. Палач надевает на свою голову колпак, чтобы его не узнали. А наши палачи улыбались, пели лживые песни от нашего имени и подмигивали женщинам, которые им охотно отвечали тем же.

    Ром нахмурился.

     – Не стоит, – сказала булка. – Я рассказываю об обычных людях, а ты совсем другой, ты снежный. К тебе у меня нет никаких претензий. Итак, если не возражаешь, я продолжу. Потом люди скрутили проволокой стебли и бросили их в поле, а нас, зерна, ссыпали в сарай. Среди нас не было никого, кто уже проходил этот путь, и поэтому мы с тревогой ждали, что будет дальше. А дальше было все буднично и просто. Время от времени в сарай приходили люди и забирали нас частями. Мы гадали, куда именно и не могли отгадать. Но хуже всего было ночью. В сарай приходила старая отвратительная мышь и ела нас, ела. “Всех вас сожру”, – говорила она, посмеиваясь, и усы ее блестели при лунном свете.

    – У нее блестели усы? – Ром встрепенулся. – У нашей учительницы тоже были блестящие усы. Она учила нас писать. А если, кто делал ошибку, она била по пальцам линейкой. Наклонялась и била. И вот тогда-то усы ее и блестели. К нашему счастью, она скоро перешла работать в газету.

     – Что, у нее были длинные усы? – поинтересовалась булка.

     – Нет, такие коротенькие, черные. Над верхней губой.

     – А у нашей мыши усы были на щеках. И предлинные. Впрочем, не хочу даже вспоминать о ней. Вскоре мы поняли, что жизнь – вещь капризная и всегда разная. Сегодня ты радовался солнышку, а завтра, глядишь, тебя стерли жерновами и сделали муку. Ну, потом были другие малоприятные процедуры, и в конце концов я стала булкой. “Что ж, – подумала я. – У каждого своя судьба. Если мне суждено было стать булкой, то я не уроню своего звания. Пусть меня едят, если жизнь распорядилась таким образом”. На съедение я попала в хорошую добрую семью. Подтянутый молодцеватый отец, ласковая заботливая мать и два румяных веселых мальчика. Быть съеденной такой семьей – большая удача. Некоторые булки, как я потом узнала, попадают в немытые руки и на грязные липкие столы.

    Меня положили на великолепный обеденный стол среди разнообразной снеди. В фарфоровой кастрюльке дымился борщ, рядом стояла укутанная полотенцем, чтобы не уходило тепло, кастрюля с картошкой. В тарелочках лежали салаты из овощей и рыбок. На белой накрахмаленной скатерти блестели серебристые вилки и ложки и длинный отточенный нож.

    Мать разлила по бокалам сок и вышла, чтобы звать всех к столу. Я приготовилась к неизбежному и, чтобы не дрогнуть в последнюю минуту, стала вспоминать родное поле и, как мне было там хорошо. И вот тут-то… Тут-то это и случилось. Занавески раскрытого окошка раздвинулись и в комнату прыгнуло странное существо. Человек – не человек, зверь  – не зверь. Больше всего оно было похоже на одного из тех рокеров, которые однажды с ревом и улюлюканием проезжали мимо нашего поля. Черная в железных заклепках куртка, длинные нечесаные волосы, перчатки с грубыми раструбами. Существо, тихонечко насвистывая, прошлось туда-сюда и с нахальством посмотрело на меня. Я, как и полагается добропорядочной булке, сделала вид, что в упор не вижу это наглое создание. Между тем оно схватило меня со стола… – тут булка запнулась и продолжила дрогнувшим голосом. – … схватило, откусило от меня кусок и небрежно бросило на стол. Потом на ходу хлебнуло сока и выпрыгнуло в окно. Что мне было делать? Вот-вот должны были войти люди. ” Э-э”, – сказали бы они, – что это за булка лежит на нашем столе?! Мы покупали хорошую, а эта – с оторванным боком! Куда нам такая негодная!” Я поняла… – тут ее голос снова дрогнул. – Что у меня нет больше чести. И достоинства тоже нет. Ни минуты не могла я оставаться в этом доме. Схватив висевший на стуле платок, чтобы скрыть свой позор, я выпрыгнула в окно и пустилась, куда глаза глядят. С тех пор вот и скитаюсь.

    Булка умолкла.

     – Стоило ли так переживать из-за какого-то куска, – сказал Ром.

     – Это для тебя он какой-то. Если бы от тебя откусили кусок, ты тоже бы сказал – стоит ли переживать? А? Что же молчишь? – у булки от негодования перехватило дыхание, но она взяла себя в руки и продолжила. – С тех пор я вынуждена всегда носить этот платок, чтобы никто не увидел моего позора. А ты сорвал его, самым отвратительным способом!

     – Не знаю, почему ты говоришь “отвратительным”, но прошу за это извинения.

     – Ты его не получишь. Такие поступки не прощаются. Впрочем, рассказ мой не окончен, и я его продолжу во что бы то ни стало. Любое дело следует доводить до конца. Итак, едва я ступила на путь скитаний, на меня обрушилась новая напасть. Меня стал преследовать…

     – Если это тот рокер, то я готов с ним разобраться, – сказал Ром.

      – В том-то и дело, что я не знаю, кто меня преследует. Булка я, конечно, добропорядочная, но не храбрая. И вот, представь себе, только наступают сумерки, а я уже слышу крадущиеся ко мне шаги. Я бегу. Только отдышусь – опять шаги. А кто идет – не видно. Я потеряла и честь, и покой. Все сразу! Ну почему, почему окошко оказалось тогда открытым?!  Из -за какой -то нелепой случайности все пошло наперекосяк!

     – Не думаю, что для тебя было бы лучше, если бы тебя тогда съели. – Ром задумался. – Нет, не лучше.

     – Т -с -с -с, – прошипела булка и съежилась.  – Ты слышишь?

    За деревьями прошелестели шаги и стали медленно приближаться. Кто-то невидимый, задев еловую ветку, вышел к тропинке и остановился.

     – Это он, – прошептала булка и задрожала.

     – А ну, булка, беги во всю свою прыть! – воскликнул Ром и, поднял с земли гладкую еловую шишку.

    Упрашивать булку не пришлось. Не разбирая дороги, пустилась она наутек столь стремительно, что красный платок ее заклокотал, как парус, в который угодил порыв штормового ветра. Ром размахнулся и метнул шишку туда, где шаги остановились. Невидимка прыгнул за кусты можжевельника и стал медленно красться, чтобы подобраться к Рому со спины. Ловко пущенные шишки со звоном отскакивали от стволов, рассекали кусты, но определить попадали ли они в невидимку, было никак невозможно. Во всяком случа,е шаги не утихали и кружились вокруг мальчика.

     – Эй, шагастик, а ну-ка покажись!  – призывал Ром невидимку, но тот лишь хрустел упавшими ветками и все старался подобраться к Рому со спины.                                

    Совы, поначалу с опаской наблюдавшие за метанием шишек, стали вновь глядеться в свои зеркальца.

     – Эй, совы, вы видите, кто ко мне крадется? – крикнул мальчик. Вместо ответа совы только отрицательно закачали своими большими головами – может, они, действительно, не видели, а может, сочли такое обращение к себе непочтительным и не пожелали разговаривать с грубияном.

    Решив, что ни от метания шишек, ни от сов нет никакого проку, Ром отправился дальше. Однако шаги не отставали. Видимо, они забыли про булку и задумали преследовать мальчика. Они останавливались, когда он останавливался и бежали, когда он бежал. Желая избавиться от назойливых шагов, Ром пошел спиной вперед, но и это не помогло: шаги вновь оказались сзади и тоже пошли задом наперед. Тогда Ром придумал маленькую хитрость – остановился и, сделав вид, что собирается перевязать шнурок на ботинке, внезапно прыгнул на остановившиеся сзади шаги. Кто-то вскрикнул в кустах, и шаги быстро устремились туда. Видно, шаги принадлежали вскрикнувшему, который обладал удивительной способностью, оставаясь на месте, пускать их, куда ему вздумается. Но на этот раз ему не повезло – шагам-то его, конечно, ничего не доспелось, а вот ногам, хотя те и находились далеко, не поздоровилось.

     – Ого-го! – победно закричал Ром.  – Я никому не дам спуску! Я снежный мальчик!

    “Мальчик – альчик  – чик!”  – повторило эхо, и к ногам Рома со звоном упал осколок зеркала.      

                                                                  

Снежный мальчик. Глава 1

                                                                           СНЕЖНЫЙ МАЛЬЧИК

 

                                                 Роман

 

                                                                    Глава 1

 

                                                      ЧЕРНЫЙ КАМЕНЬ

 

 

    Она была большая и красивая. Поведет бровью – сердце Рома так и забьется, глянет – по горлу прокатывается холодок. Как от конфеты “Тик-Так”.

    Знай: если на тебя посмотрела девушка, и по твоему горлу прокатился холодок, это не девушка, а ведьма на тебя посмотрела и ты – ее добыча. Но Ром, которому недавно исполнилось одиннадцать лет, не знал этого.

    Однажды, когда он стоял столбом и смотрел, как Алина ловит майских жуков – это было вечером у старого пруда – она неожиданно бросила ему в лицо жука. Жук щелкнул прямо в лоб и отлетел в траву. Все ребята засмеялись, а Ром убежал и расплакался.

    Всю ночь он не спал и решил больше никогда не выходить из дома, чтобы не видеть обидчицу, но утром был уже на улице. Он бродил по городу в надежде встретить Алину, но ее нигде не было. И вдруг, когда он уже стал терять надежду, как будто издалека, но в то же время рядом он услышал голос:

   – Ты меня ищешь?

    Ром поднял глаза – прямо перед ним стояла Алина.

    – Ну, вот и нашел, – Алина негромко засмеялась и погрозила Рому пальчиком. – Нехорошо таким маленьким, таким совсем маленьким мальчикам думать о взрослых девушках!

    Она резко повернулась и зашагала вниз по улице. Ни секунды не размышляя, куда он идет и зачем, Ром поспешил за Алиной. Сначала она свернула под арку, и они прошли через незнакомый и совершенно пустой двор. Удивительно, что, хотя было лето, двор оказался засыпанным сморщенными осенними листьями, которые тонко хрустели под ногами. Потом они долго шли по тропинке между красной каменной стеной и молочно-зелеными зарослями странных растений, среди которых мелькали фиолетовые, как платье Алины, цветы. Но вот тропинка свернула влево. Где-то в зарослях, скрывших красную стену, раздался быстрый шепот, и звякнуло железо. Ром обернулся, но ничего, кроме колышущихся стеблей, не увидев и опасаясь потерять Алину из вида, прибавил шагу. Слева между зарослями блеснула вода. Алина сбежала к ней и остановилась у большого черного камня. Возможно, он и не был таким уж черным, но река была так сильно залита солнцем, что черными казались и вода, и кусты, наклонившиеся к ней на том берегу, и шипящие на ветру островки тростника.

    – Ромчик, ты искал меня за тем… – Алина как-то странно вздохнула, – чтобы сказать что-то? Так скажи, я не буду над тобой смеяться. И никому не расскажу.

    Ром молчал, опустив голову.

    – Ты любишь меня?

    – Люблю, – сказал Ром.

    Алина захохотала и, зачерпнув из реки полные пригоршни воды, облила Рома. Он зажмурился, а когда открыл глаза, ведьмы не было. Смеркалось, и мальчик в надежде найти Алину пошел по берегу реки. В полумрачной тишине квакали лягушки, над темно-зеленым зеркалом вод поднимался туман. Погасла полоска горизонта, и по небу – от края до края – рассыпались белые крупные звезды. Огни города остались позади. Холодная вечерняя роса обжигала ноги, но мальчик не останавливался.

    Невдалеке мелькнул огонек. Подойдя поближе, Ром обнаружил маленькую деревянную избушку, вроде деревенской бани, окошко которой мерцало неровным светом. Заглянув внутрь, Ром увидел обмазанную глиной печь и короткую деревянную скамейку, на которой в стеклянном блюдце стояла зажженная свеча.

    Мальчик осторожно вошел в избушку и стал ее осматривать. Внимание его привлек большой медный таз, стоявший в углу. Сразу было видно, что таз этот старинный – на позеленевших боках его блестели две толстые витые ручки, под одной из которых темнело непонятное клеймо. Дно таза покрывала кисло пахнувшая жижа. К тому времени Ром проголодался. Он слазил за печку и среди вороха разных трав нашел луковицу. “Эх, хоть бы хлеба какой кусочек” – подумал он, принимаясь обдирать луковицу. В этот миг окошко хлопнуло, и большая темная птица взгромоздилась на подоконнике.

     – Кыш! – махнул на нее рукой мальчик.

    Птица, однако, не испугалась. Тряхнув крылом, она повернула голову боком и так посмотрела на Рома, что по спине у него побежали мурашки. Вдруг птица вся встрепенулась, ударила крылом и, отчаянно кувыркаясь, будто попалась в силки, обрушилась с подоконника в таз. Оттуда полетели длинные черные перья, послышались пронзительные клики и торопливый, все убыстряющийся стук когтей. Вдруг все смолкло.

    Прижавшись спиной к стене, Ром неотрывно смотрел на загнутый наружу край медного таза. Из него начало медленно подниматься что-то вроде холма, покрытого черной тканью. Затем образовался еще такой же холм, но поменьше. Оба холма росли одновременно. И вскоре тот, что поменьше, оказался головой старухи в черном платке, а больший – ее горбом. У старухи был длинный, загибавшийся вбок нос и впалые глаза.

    Ром закричал, и старуха исчезла. Но тут же из-за края таза стали подниматься два пика под белой тканью. Пиками оказались вершины причудливого головного убора женщины с желтым, словно воском налитым лицом и закрытыми глазами. И хотя ее лицо казалось не таким страшным, как у старухи, Ром почувствовал, как у него на голове поднимаются волосы. Но и это лицо исчезло в темневшей глубине медного обода, и на обод легли розовые пальцы девушки. Эти пальцы выглядели нежными и хрупкими, но ногти на них отсвечивали железом. Вслед за пальцами показалась голова, и Ром узнал Алину. Она росла прямо на глазах, словно закипающее молоко. Золотистые огни пробегали по ее шее и плечам, и казалось, что это тысячи огнедышащих птиц ныряют в далеком лазоревом облаке.

     – Уйди, ведьма! – закричал Ром, прижимаясь в угол за печку.

     – Тише, тише, – прошептала Алина, медленно вставая с корточек и сверкая, словно из драгоценного камня выточенным телом. – Я пришла за тобой.

    Ром прыгнул на лавку, свечка опрокинулась, и он, нырнув в кромешной темноте под ищущие руки ведьмы, выскочил из избушки.

    Ром бежал по тропинке, освещенной полной луной, среди оцепеневших деревьев и кустов, сиявших черными озерцами. За своей спиной он слышал легкие быстрые шаги ведьмы и шорох осоки. Вот ведьма уже совсем рядом, он спиной чувствует, как тянутся к нему ее руки и ее дыхание. Зацепившись за коряжину, мальчик ничком упал на землю. И по всему небу, по всей земле раздался ликующий хохот Алины. 

    Повернув голову, Ром увидел в кустах громадный кусок мрамора, похожий на обломок древнегреческого храма, какие изображают в учебниках истории. Кусок мрамора дрогнул, и мальчик понял, что это вовсе не мрамор, а палец на ноге ведьмы, стоящей над ним. Он приподнял голову и содрогнулся – ведьма выросла до невероятных размеров: ноги ее, переливаясь трепещущим звездным светом, пронзали ночное небо до самого дна.

    Из подлунной вышины в голову Рома слетел голос:

     – Твои руки ушли в лед, твое сердце потеряно в океане, твоя память прошла ночным ливнем. Ты снежный, и пусть не будет тебе возврата.

    Призрачный колосс исчез, и рядом раздался голос Алины:

     – Да, Ромчик, ты стал снежным мальчиком.  – Алина стояла на тропинке. Она была обычного своего роста, дивное тело ее сияло и мерцало в сгибах, а глаза светились по-волчьи. – Теперь ты можешь найти золотой ананас, в котором твоя душа.

     – Зачем? – срывающимся голосом спросил Ром.

     – Чтобы убить свою душу и стать господином мира и моим господином, – холодная стопа ведьмы опустилась ему на спину и прижала к земле.  – Ведь ты хочешь стать моим господином?

    Тяжесть ее ноги стала нестерпимой. Ром почувствовал, что теряет сознание, и вместе с сознанием, как из дырявой посудины, из него уходит страх.

 

 

Стихи3

ТРИ ЛИНИИ – 3

(Стихи)

ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ

Смываю пот под душем,

Не баталией любовной,

Не восхожденьем в гору,

И даже не походом вдоль снежистых улиц

Пот был порождён.

Он –

Как песенка синицы,

Сидящей взаперти.

А в светящемся Париже

Католики и гугеноты сейчас

Встречают Рождество,

Забыв о прежних распрях,

Счастливые, они уже не знают,

Как может кровь кипеть по жилам,

И в фортели какие – вводить рассудок.

Тигриной лапой моё сердце смято,

Тазом

У ног моих прикинулся кораблик

И в странствия зовёт.

Куда ж пойдём, дружок?

В Антверпен иль в Париж золотосветный?

Где слаще девы, а вино пьянее?

Отвечай, любезный!

Где сердечной смуты

Нет и в помине,

Хотя бы в ночь на Рождество?

Молчит в ответ кораблик,

О ноги виноватой кошкой трётся.

И песенку поёт синица,

Как славно за морем жила девица.

ПОСЛЕ ПЬЯНСТВА

Тело моё, как мангал,

С которого сняли шашлык,

А угли все тлеют.

Брошу водицы в лицо,

Лягу на спину –

Капли тревожно дрожат.

Между глазом и носом – озерцо.

Единственное утешение.

ЗАВИСТЬ К ЕЛОВОЙ ВЕТКЕ, РАСТУЩЕЙ НА СЕВЕР

Языком и зубами икру я давлю,

И девициной плотью играю,

И шипенье шампанского ухом ловлю,

И пятой шоколады ломаю.

Но завидую я той зелёной игле,

Что на северной ветке еловой:

Для неё, для неё, для неё в декабре

Солнце всходит и падает,

Снова

Всходит, падает…

Мне бы уметь так же жить,

так любить, так терпеть.

***

Сто лет мы с тобой не виделись,

Полжизни уже позади.

Наверное, мне привиделось,

Как ты у меня на груди

Дремала египетской кошкой,

И мышкой скреблась под ребром.

Потом…а потом – оплошкой

Полжизни моей потом.

…пусть сбудется то, что не сбылось,

Прошло на чужих берегах,

Какая коварная милость

В её леденящих ногах.

ЛЕДОХОД

Ещё не грянул ледоход,

Ещё не треснул купол неба.

Но крыльями уже поёт,

Весь изготовившись в полёт,

Весёлый мальчик.

Нету хлеба в его руках,

А только – лук златой и стрелы,

Вот почему мы неумелы

В своих межгендерных делах.

Ещё не грянул ледоход,

А недотроги покраснели,

Как если б в безмятежном сне,

в постели

Их стал бесчестить старый крот.

…………………………………

…………………………………

Пахнет деревом полено,

не наоборот,

Жирный полдень лезет в город

задом наперед.

ТЕЛЯЧЬИ ЛАСКИ

Через мосты стало страшно ходить

Над реками серо-каменными.

О жизни и смерти устал говорить

Когда-то – речами пламенными.

Когда-то надежды – толпой шаров

Над спинами демонстрации.

И первая, та, помнишь, любовь,

Школьная, под акациями.

Блестело зелёным крыло стрекозы

К сонным качелям приколотое,

Для антуража –

Вечерней грозы белое нежное золото.

И выдох, и вдох, и к руке – рука…

…что Феникс – любая история.

Каленым железом на шее быка

Европа была. Не более.

…забавная юность,

Нелепая, как

Клоун в аллее липовой.

Шаров на рубль, а в кармане – пятак.

Считай, переподсчитывай.

А после антракта сдавай отчёт,

А в костюмерную – маски,

Аванс прогулял – получи расчёт.

Такие телячьи ласки.

ТОЛЬКО ПЫЛЬ

На земле все дороги чужие,

Исходи поперёк их и вдоль.

Суну руки в карманы пустые

И шагну на больную мозоль.

Не возьму я с собою ни крошки,

Ни щепотки родимых полей,

Чтоб на сердце скребущую кошку

С первым шагом свести до нулей.

И никто не завяжет, вот славно,

В узелок перекрёсток дорог.

Нет разлуки, а встречи – подавно.

Только – пыль от кочующих ног.

***

Что ни век, то палка в колесо

памяти моей о странных снах,

Как я брел по Млечному Пути

в обществе латунных черепах.

Падали кометы, но колпак

Звездочет еще не надевал,

И колючий низкорослый злак

Свои зерна в землю не ронял.

Что ни день, то дальше и темней

память о непрожитых годах

Там, на кончиках оранжевых огней,

там, на безымянных островах.

Но когда полночный наступает час,

знаю я – не спят под веками зрачки,

Наши тени перешагивают нас

…………………………………….

…………………………………….

…………………………………….

…………………………………….

***

Твоей любовью я не дорожу,

Свою считаю вовсе делом вздорным,

И головой, не сердцем провожу

Черту меж белым и, быть может, черным.

Известный факт – не спеет в январе

все то, что спеет посредине лета,

И днем, и ночью я не нахожу

отличия вопроса от ответа.

Хлещу ли водку, пью ли аспирин,

Хватаю ль мякоть женскую – от страха,

И середина жизни, словно первый блин,

Который комом, не к столу, собакам.

Но клонятся на запад времена,

Все ближе цепь сияющего света,

Я верю, что сподобит и меня

Господь

Понять вопросы без ответа.

ПИНИЯ

Четыре руки, три линии –

Жизни, любви и смерти,

И нежная кожа пинии

В вечнозеленом конверте.

А под ногой – косогора

Бронзовая спина.

Под горку легче, чем в гору,

И в этом наша беда.

Мы оба прижались к пинии,

Руки сцепив на ней.

В мраморе, в глине ли

Сварганят сюжетец сей?

ПОЛЮБЛЮ-КА Я ДРУГУЮ

1

На сердце мое нашла слепота,

И я полюбил гусыню:

Бодрые формы, смех изо рта,

Глаза поднебесно синие.

Как заспиртованный в банке урод

Завидует в мире живущему,

Так я уронил свое сердце во тьму

Где-то за райскими кущами.

2

День был холоден весенний, а рабочие – бодры

И деревья за окошком обкорнали под столбы.

«Чтобы кроны попышнели, – объяснил мне бригадир, –

Так задуман и устроен деревянный ихний мир.

3

А любовь ее, точно ртуть.

Не схватить ее и не пнуть.

А свою – я поленом бы в печь,

Но и там ее мне не сжечь.

4

…зеленкой листва по спилам,

И вверх стебельки ручьем.

Любовь командует миром,

Но вы-то, мадам, здесь при чем?

Я вырасту в новые дали,

Где кущи да соловьи,

Где я утолю печали

Грядущей новой любви.

ДЕТСТВО

Деревянные дома, деревянные калитки,

Детство в памяти моей, как древесная улитка

Под листом.

Гуляет дождь по канаве вдоль тропинки,

Заколачиваю гвоздь – всё по пальцам, без запинки.

Кошка лижет молоко,

А сестра читает книжку.

То, что было – не прошло.

Удивительная фишка!

Так по темени реки – огоньки береговые,

А в уключинах дорог бьются тени вороные.

Деревянные дома, деревянные калитки…

Горстка пепла – от листка и – скорлупка – от улитки.

ПРОГУЛКА

Ну, что ж, любимая, извольте на прогулку,

Уже прошло пять миллиардов лет

С тех пор, как по калининским проулкам

Мы к Волге шли и встретили рассвет.

Звенели птицы, и шаги звенели,

Фонтан блестел для наших только глаз,

5 миллиардов лет пройти с тех пор посмели,

В сухую известь превратили нас.

Земля сгорела, солнце отпылало,

И мы летим невидимой пыльцой,

Туда, куда ещё не долетала

Душа моя, узнавшая покой.

Мы,

предки наши

и потомки от потомков

Струимся мирно в звёздном далеке,

Занятная прогулка, как когда-то –

по улочкам к сверкающей реке.

***

Я иду по улочке, ни души вокруг.

Пышных георгинов в палисадах стук.

Сверху небо плещется в заводях планет.

Может, мне мерещится, что бессмертья нет?

МОЙ СТИХ

Мой стих – это колос на острове слов.

Ликующий стебель таинственных снов,

Коровкою божьей маячит строка,

За нею с задором стремится рука,

Но золото зёрен – не для муки.

И остров – не суша, а донце реки.

БАЛЛАДА О СОСЕДЯХ

Уходят дни на запад, а люди – на покой,

Жила моя соседка веселой, молодой.

Водила шашни с Бахусом, а муж ей не перечь. –

Была она пронзительна, как из ружья картечь.

Казалось, что ей сносу не будет никогда,

Но вот легла однажды и тихо померла.

Уходят дни на запад, а люди – на покой,

Сосед, как верный лебедь, не мог пойти к другой.

Ему б дитенка няньчить, да где же его взять:

Харон катал по Припяти Чернобыльскую рать.

И моего соседа –

«в грядущее велком»!

Не нравится, товарищ, – пожалуйся в партком.

Не выпростались отпрыски, и в гроб ушла жена,

Лишь голая акация в окне заключена.

Сосед четыре месяца исправно водку пил,

И за своей лебедушкой в могилу поспешил.

А людям-то без разницы, кто и зачем усоп,

Давай, гони квартиру, коль переехал в гроб.

Недолго стылой прорубью глазок стоял в двери –

Явились арендаторы, в квартире подмели.

Они черноголовы, в движениях быстры,

Глаза их ребятишек пылают, как костры.

Уходят дни на запад, а люди – на покой.

Ты не живешь в квартире – так кто-нибудь другой.

ПОЕЗДКА В МОСКВУ С ПЧЕЛОЙ

Отбилась пчела от улья – раздроблен гекзаметр лета,

И на стекле электрички – жирные тучи света.

Бодает пчела окошко, военную песнь поет,

А электричка пчелку в столицу везет, везет.

И я, обанкроченный бытом и тысячей мер разъят

Везу в дорогую столицу слов драгоценный яд.

И в сумке моей дорожной – рукопись и бутерброд.

В столицу, пчелка, в столицу, но кто нас с тобой там ждет?

СМЕРТЬ КОТА НА ДАЧЕ

Как-то кот мой выкинул номер:

Смежил веки, сжал зубы и помер,

На иную стезю перешел.

Внучка плакала, зять виновато

Стал рогожку искать и лопату:

В новый путь, Барсик наш, в новый путь.

Время, словно иголичье ушко,

Бойко тянет событий катушку,

Крепко знает свое ремесло.

Чу, поля побежали в древесные кущи,

А в полях островок, он темнее и гуще,

В добрый путь, котик мой, в добрый путь.

ПОДРАЖАНИЕ КВИНТУ ГОРАЦИЮ ФЛАККУ

Мне поведал Гораций,

Что он весь не умрет,

Что морщин нет у Граций,

Что бессмертия код

Не в скрижалях, а в ритме поэтических грез.

Солнце всходит на Запад, чтобы пасть под откос.

Мне поведал Гораций,

Как он памятник строил себе

И открыл навигацию

По своей послесмертной судьбе,

Где кораблики белые

С якорями из высохших роз.

Всходит солнце несмелое

И летит под откос.

А в откосе нет памяти, ни корней, ни рожна,

Там слова свои сею я, слава мне не нужна.

Но придут следопыты-старатели

И найдут на процветших полях

Клубни выцветшей платины.

Их посеял не Флакк.

Стихи2

ТРИ ЛИНИИ – 2

(Стихи)

***

В самоваре – ни капли огня,

Дача, ночь, мотылёк на окошке,

В самоваре стареет вода,

А огня – ни глоточка, ни крошки.

Почему же тогда – самовар,

Почему же тогда сам не варит?

Лишь блистает малиновый шар,

Кипятка не дарит и не дарит.

Он похож на слова: «Полюби!

Тогда стану любить без остатка!»

В самовар я бросаю рубли.

Может, станет под ложечкой сладко?

***

Она беспечная,

Как ласточки крыло,

И всякий час ветров причудливую розу

Суёт под туфельку

Летящую её,

Наивную,

Как время паровозов

И диспутов о дружбе и любви.

Но мне на диспуты отрезаны пути,

Стою посмешищем – в спине стрела Амура,

Ума не приложу – куда теперь идти?

Вперёд – тоска,

А сзади – эта кура.

***

Уберите этот город Вместе с яблоневым цветом, Вместе с небом и рекою, С горизонтом и рассветом. Уберите этот город – Здесь не ищет Герда Кая Уберите вместе с сором, Уберите вместе с лаем. Пусть от края и до края

Будут вырваны страницы, Раз не ищет Герда Кая, Значит, книга- никакая.

***

Съели меня поедом

Девичьи глаза

С зеленцою, с искоркой,

С тем, что скрыто «ЗА».

За туманом утренним,

За вином в стекле,

За осы кружением

В белом январе.

Девушка бедрастая

С алым языком

И с изгибом тулова,

Что осенний гром.

ДАЧНЫЕ МЕСТА

Тысячи откляченных задов

Помечают дачные низины,

Визги пил и топот топоров,

Сломанные ёлки да рябины.

И костры у каждого куста,

И дорог раздробленные руки,

Дачные посконные места,

Пугала оборванные брюки.

И под небом воет самолёт,

А в пруду – карась и две косилки,

Дуримар под вишенкой поёт,

И портвейн хлебает из бутылки.

Девушка шагает с топором

Просеку рубить в самозабвеньи,

Узнаю российский дачный дом

Пятое июля. Воскресенье.

***

Не скаль клыки, не бей хвостом,

Янтарная подружка.

Как нам залезть с тобой вдвоём

В любви иголье ушко,

Чтоб шелковою нитью плыть

По краю горизонта,

Чтоб под одною кожей жить,

А ты: «не взяли зонта…»

И бьёшь хвостом, и скалишь рот.

И мы идем.

Куда?

Вперед.

К ПОРЦИИ

Она скучна, как куль муки,

А две её, тьфу, тьфу, ноги –

Как пироги без сласти,

Как поцелуй без страсти.

БАЛЛАДА О ВЕЧНОЙ ЛЮБВИ

Шар шоколадный в лиловой обёртке

Невеста мне подарила.

И о любви,

О вечной любви

Поговорила.

Шар шоколадный

К Рождественской ёлке,

Зелёной и праздной, как ночка.

И мне показалось, что в нашей любви

Не будет поставлена точка.

И пусть отцветут, как ночной фейерверк,

Жизни грядущей годы,

У вечной любви в иные миры

Есть свои тайные броды.

Лиловой обёрткой с ёлки сиял

вечной любви

предвестник,

И мне казалось, что этой любви

я на земле наместник.

Но утром, но утром,

Что глаже лазурь

Над деревенской крышей,

Шар шоколадный под ёлкой лежал

С дыркой в боку –

Мыши.

***

Ты прав, Буратино:

Мальвина – скотина,

Зануда, кичлива, глупа.

И если б Пьеро

не влюбился в Мальвину,

В Пьеро бы влюбилась она.

Он тонок и нежен, как цвет барбариса

В зрачках итальянской ночи,

И нету актёра, и нету актрисы,

Искусней Пьеро.

И ключи не нужно искать ему,

Чтобы проникнуть

в незнаемый сказочный мир,

Где только Пьеро

И где только Мальвина,

И жертва его, и кумир.

Ты прав, Буратино:

Любовь – скарлатина.

На то и другое – плевать.

От горла – камины,

От сердца – картина,

Которую запросто снять.

***

В паруса надувает июлю,

И семь футов ложатся под киль,

Звезды сыплются напропалую

В перечёркнутый мачтой Итиль.

Но уже облетает с жасмина

Лепестков обгоревшая муть,

И когда ты не смотришь мне в спину,

Я уже не жалею ничуть.

***

Воскресным утром в доме затаюсь,

Зашторю окна, дверь законопачу,

Улиткой мудрою в полумрак погружусь,

Замру, как ведьмин хвост под платьем.

К одеколону в склянку опущу

пытливый ус, услышу речь французов.

Звон шпаги Арамиса отыщу

На гребешке веков,

пропущенных сквозь шлюзы

Фантазии задумчивой моей.

Коснусь стола, хотя он так убог,

Состряпанный простецкими руками,

Но я коснусь и, да поможет Бог,

Увижу ветер над Карпатскими лесами,

Капризный и чумазый, как Дунай.

Ковра индийского причудливый узор

поведает о нравах индианок,

Ногою медленной, как полуночный вор,

я на него ступлю,

И дюжина служанок

Блеснёт мне в очи жемчугами спин.

Воскресным утром в доме затаюсь,

Чтоб мир синицей угодил мне в руки,

Лишь только б не нарушил мой коварный план

Сосед, по воскресеньям воющий от скуки.

***

Горло моё – мундштук, сердце моё – кость,

В жизнь я твою вошёл, будто незваный гость.

В дом, где дрожит фарфор долгих ночных речей,

Где утомил огонь белые плечи свечей.

Я выдохнул только раз и, кажется, раз вдохнул.

И понял, что дом погиб и кто-то свечи задул.

И в роще, которой нет на карте Земных племён,

Серебряный плод упал в ладони иных времён.

Я двинул вперёд плечо, чтоб поддержать свой дух,

Но – горло тонкий репей, но сердце – нежный лопух.

***

Набивают подушки пером,

Чтобы головы ночью летали

В поднебесные светлые дали

Сквозь закатов лиловый проём.

Набивают подушки пером,

Только редко нам снятся летанья.

Нам привычнее плыть топором

По реке без краев и названья.

***

Жизни река,

Мой плот поперёк.

Ладонь тепла –

Чёрт не сберёг.

Терпит пока

Господь грехи.

Чёрная река,

Белые стихи.

***

Я не люблю людей.

Я – майский жук,

Летящий навстречу вдоху

Молодой Луны.

СОКРАТ

Истина – не посередине,

Она глубже.

(Из разговора в повозке)

Солнце, море и люди; светлоокий Сократ

С тяжкой чашей в руке, что убьёт наугад,

Но серьезно вполне.

Может, истина впрямь в этом странном вине

С терпким ядом над донцем и смертью на дне?

Параллельно земле до сих пор он стоит,

Правду я говорю, темноглазый Эвклид?

***

Мыльный пузырь, мальчик,

выдуй не для забав.

Пусть он летит по свету,

законы земли поправ.

Надёжнее нет планеты,

есть только, мотай на ус,

Соломинка, полный выдох

Стихи1

ТРИ ЛИНИИ – 1

(Стихи)

ЖЕНЬКА- КОММУНИСТ

Я средней дерзости тритон,

Я вовсе не поэт.

Вина я выпил десять тонн

За эти десять лет.

Я средней глупости медведь –

плясал под барабан

Затем, чтобы дрожал осел,

и чтоб был сыт баран.

Я средней гнусности верблюд:

плюю, в кого велят,

А в случае опасности

в себя аж плюнуть рад.

Я полувол, и полуволк,

И томный полусвист,

А в общем-то, а в целом-то я –

Женька- коммунист.

ЖЕНА МАЙОРА

Что кудрявая вишня она

Иль из скифского золота блюдо,

Над которой вагонного люда

Нависают тугие крыла.

Цепкий рот и тяжёлая кость,

У щеки – блеск фуражки майора.

На неё с дерзновенностью вора

И кокетки взглянуть мне пришлось.

Спотыкался вагон на бегу,

Но майор не почуял подвоха,

Всё шутил, и, быть может, неплохо,

Но жена не внимала ему.

Как полночная вишня в пруды

Лепестков в мои очи бросала

Голубое тончайшее сало,

Но майор не почуял беды.

БЛИСТАЮЩИЙ МИР

Весь мир блестел, как тульский самовар,

Блестели окна, лужи, спицы у колясок,

Глаза прохожих, черт бы их подрал,

Блестели сотней самых разных красок.

Блестели ветки, словно антрацит,

Ручей блестел, как лезвие стамески.

И даже разговоры – будто радужные лески

Весна по улицам строчит, строчит, строчит.

И осердился я на этот беспросветный блеск.

И плюнул с вызовом блистающему миру.

Но что же это? И слюна моя блестит,

Как чудный бриллиант, украсивший порфиру.

УТРО

Шесть утра, пролетарки проснулись

И заводят стальные часы.

Рыжим светом окошки надулись,

Как крахмалом кусок колбасы.

Косяком в край заводов и фабрик,

как на нерест упрямый лосось

Потекли, потекли пролетарки все совместно,

но каждая врозь.

Шрамом губы под небом морозным,

Я вздыхаю – пора отдохнуть,

Ночь закончилась, стало быть, поздно

Этот стих до конца дотянуть.

***

Все на меня равняются, увы,

Когда кусаются январские морозы,

Почти, как я, порхают снегири,

А если я куплю весной мимозы,

Десятки тысяч глупых мужиков

Потянут улицей такие же расцветки,

Лишь осержусь – как тут же злости метки

Увижу в лицах,

В малых и в больших.

Хлебну пивка – и все его хлебают,

Я в женщину глазком –

И все в неё стреляют.

Я лягу спать,

И все ложатся спать.

Вот так устроен мир,

Извольте это знать.

***

«Наша единственная задача теперь –

заготовка кормов»

(Из газеты «Калининская правда»).

Бродят стаи женщин в скверах и дворах,

Сколько ж их на улицах и на площадях!

Смуглые, как жёлудь, пуганный зимой,

Белые, как губы после слова «в бой!»,

Жирные, как нерпа, тонкие, как лёд,

Дивные, как в море белый пароход.

Алчные, как кошка, жрущая форель,

Молодые, будто месяц мой апрель.

Бродят стаи женщин, бедра тычут в нос,

Словно позабыли – не до них. Покос.

***

Вот опять наступила весна,

Зябнет голубь на мокром карнизе,

И едва отойдя ото сна,

Ветка в небе, как Васька в круизе

По Европе, где столько чудес.

И блистает подтаявший лёд,

Клумбы жирно чернеют повсюду,

И глаза у прохожих – так вброд

Прёт пехота в атаку. Натружен

Каждый мускул солдатской души.

И пройдет тыща лет – повторится

Смех любимой под новой луной,

И земля по весне задымится,

И листок зацветет молодой.

А меня расплескают по лужам,

Разнесут по долинам грачи…

Так зачем я сюда заявился

Из далёкой беззвёздной ночи?

ДАЛЬНЕЕ ПЛАВАНИЕ

В смуглую тень фужера с вином

Спрячу глаза и помыслы.

Пальцы и локти,

Колени,

Потом –

Пятки и звуки голоса.

И не зовите оттуда меня,

Пусть даже потоп начнётся,

И от Востока на Запад заря

В огненный свиток совьётся,

И мандарином земля упадет с дерева

Жизни и света.

Кто позовёт?

Кто позовёт – тот не дождётся ответа.

Тень эта – лодка,

И я в ней один,

Берега нет и в помине,

Прямо по курсу –

Белый павлин

На изумрудной льдине.

СТУПАЙ ДОМОЙ

Твоё бедро до неба достаёт,

Стопой твоей раздавлен город сонный,

И радостно пускаются в полёт

Диковинный, а стало быть, бездонный

Сто тысяч рук моих, наивных, как Икар.

Сто тысяч глаз моих пиявками ползут

По дивной голени, не ведая пощады.

Сто тысяч языков моих тебе слова несут,

Добытые из мёда и из яда.

А, впрочем, милая, достаточно речей,

К чему в стакане этакая буря,

Ступай домой – ты мать двоих детей

И мужнина жена по имени Нинуля.

ПРОХОЖАЯ

Вот она, вот она, вот!

Алчный горячий рот,

Сиреневая щека –

Как если бы анекдот

Солёный

Не к месту, не в лад.

Идёт она наугад,

От мозжечка до пят

Растопчут её каблучки

Граждан земных надежд,

От пят до корней волос

Горе тому, кто взрос.

Так кто она, кто она, кто ж?

Всего-то – пустыня кож,

Где горькие два сосца.

Нам на правёж, от Отца.

К ПРОДАВЩИЦЕ БУТИКА

Медный лоб, льняное сердце,

Ноги – пуля в глаз,

Девушка малина с перцем,

Я люблю не вас.

Уважая ваше кредо

Размножаться всласть,

Коль прикажете, немедля

Помогу упасть.

Я горячий, как Везувий –

Из-под мышек дым,

Хочешь – едем во Флориду,

А не хочешь – в Крым.

Было б мне легко и просто

Подле дивных ног,

Отчего же я не вами

Сдуру занемог?

БАРАНЫ

Кругом одни бараны,

Увы, увы, мой друг,

Живём, как партизаны,

Бараны лишь вокруг.

Топочут и топочут,

Туда, где колбаса,

О пенсиях хлопочут,

Взирают в небеса,

Печатают газеты,

Воруют комбикорм,

Настроили клозетов,

Чтоб не нарушить норм

Бараньих.

Обложили.

Снуют и там, и тут.

И в каждой нашей жиле

Баранчики живут.

Сплошное окруженье

Баранье,

В два кольца,

И в зеркале движенье

Бараньего лица.

Что за напасть такая,

Похлеще, чем марксизм,

Давай, дружок, залаем

И переменим жизнь.

РОБИНЗОН

То ли груша, то ли брюква

Спеет на лугу.

Может, я люблю вот эту,

А, быть может, – ту.

Что токайское, что брага –

Муторно во рту.

Я давно люблю не эту,

И давно – не ту.

Сам себе я стал в обузу,

И мосты в огне,

Робинзон бежал от Крузо,

Но куда же мне?

Ветер странствий

против пегой шерсти на щеках,

И на суше, и на море

быть мне в дураках.

КАТАМАРАН «АРИОН»

Бухта гнедая от ночи,

Всадник на ней – Арион,

Короткий, как выстрел в очи,

Пронзительный, как саксофон.

Куда ж ты спешишь, чудик,

в небо без звезд, дыша;

Прибой под скалой мочалкой

камушки трёт, хохоча.

По палубе скачет хмельная

курортнейшая молодежь,

Алая и золотая, гибкая, словно нож.

И рядом – белки кретина,

Надломленного коньяком,

А там, под водой, – тина,

Моряцкие кости, и мины

Давно отгремевший гром.

Куда ж ты спешишь, чудик, по имени Арион,

Потешный крымский кораблик

Из канувших в Лету времён.

***

Груша сладкие слюни пускала,

Я дымок сигаретный пускал,

Белый катер прижался к причалу,

И на камне прибой клокотал.

Кипарис к кипарису клонился,

Млел коньяк в темноте живота,

Пегий краб под ногами резвился,

И сияла твоя нагота.

Но уже проверяют колёса:

Севастополь – Москва- Ленинград.

И откосы, откосы, откосы

Мимо щёк обожжённых летят.

ХУДОЖНИЧЕСКИЕ ОПЫТЫ

…и с лысины скучного мира

Я плюну на зюйд и на вест,

Подую на кисть, и белила,

Невинней невинных невест,

Плесну, куда сердце захочет,

Куда разлетится рука,

Где царственный беркут клекочет,

Откуда берётся река.

Начну от начала, беспечный,

И прямо, и криво, и вкось,

Чтоб треснула веткой увечной

Стальная планетная ось.

И от целлюлозы обоев

Нелепо квадратных квартир

Дохнуло солёным прибоем

В когда-то оболганный мир.

ГОРОД

Город, в котором живу я, пуст,

Как глазницы музеев вымерших.

Присутственных мест – дуст

Империи красным вылинявшей.

Здесь нет ни господ, ни слуг,

Здесь классовой нет борьбы.

Лиловым глазом испуг

В четыре глядит стороны.

И на плечах трех рек

Свинцовые стопы льда.

Хотел я сказать «нет»!

А получилось «да»!

Но все ж я пою песнь

В песчаный лоток судьбы.

Пою эту песнь здесь,

И с ней я иду на «вы»

По обшлагам дорог, по перекресткам лет.

Всегда говорил «да», а получилось – «нет».

***

Сбрасывают семя

по весне самцы.

Дети есть на свете,

У детей – отцы.

И строка – к бумаге,

И к перу – рука.

Мир задуман мудро.

Жаль – издалека.

 

«Панихида на марше»

Отрывок из романа «Панихида на марше»

Гусь или же человек?

Тут, пожалуй, надобно представить Борисборисыча Гусева, чтоб, всяк, читающий эти строки, смог сам судить о том, кто был прав в этом споре, и кем был на самом деле Борисборисыч, написавший анонимку на гусопаса – гусем или же человеком.

Итак, родился будущий заслуженный пенсионер Борис Борисович Гусев на закате советского времени. А точнее – вылупился из гусиного яйца в секретной лаборатории, где проводились опыты по ускоренному выращиванию пернатых, и где его кормили радио-изотопами. А потому, когда он сбежал из лаборатории и прибился к колхозной гусятне, то значительно превосходил там всех своих собратьев размерами. Кроме того, обнаружилось, что от других гусей, выросших в сельской глубинке, он отличается не только внушительными размерами, но и редкой сообразительностью. А потому гусопас Андрей Сидоров сначала поручал ему приглядывать в свое отсутствие за гусиным стадом, потом стал посылать с запиской в сельпо за папиросами, а, когда стало лень писать записки, научил говорить «давай папиросы» и «где сдача, собака»? Как-то само-собою, Борька очень скоро выучился и другим словам, навострился соединять их в предложения, а на вопрос гусопаса, как это у него так ловко получается, последовал ответ: «Уметь говорить – не водку пить»!

Конечно, питомец Андрея разговаривал не ахти как, давая тем самым местной учительнице русского языка повод указывать на него пальцем и заявлять детям: «Вот что бывает с теми, кто не учит правил». Но моховчане Борьку прекрасно понимали, а некоторые из них даже почему-то считали иностранцем, недавно приехавшим в Россию, и потому снисходительно прощали ему речевые ошибки.

Однажды в районной газете «Колотушкин труд» появилась заметка о Борьке. Она называлась «Дедушка Знай» и послужила стремительному взлету его карьеры, а в итоге, можно сказать, вывела в люди. Газета тогда писала:

«Удивительный гусь живет в селе Мохово. Местные жители любовно называют его «Дедушка Знай» или «наш Борис Борисыч» за необычайные способности, присущие этому пернатому животному. Впервые эти способности заметили, когда на празднике села Борис Борисыч вдруг принялся танцевать вместе со всеми тружениками «польку». Затем выяснилось, что гусь умеет также танцевать «краковяк». А сколько восторгу было, когда Борис Борисыч сплясал перед моховчанами «сиртаки»! Положим, плясать «польку» и «краковяк» гуся выучили поляки, прокладывавшие в наших местах трубопровод, но кто обучил его иноземному танцу «сиртаки»? Ведь в Мохово нет выходцев из дружественного нам сиртакийского народа! А недавно выяснилось, что Борис Борисович не только умеет исполнять танцы, но и понимает человеческую речь. Более того – сам умеет произносить некоторые фразы.

«Дайте мне просу!» – говорит он, стуча клювом, в окна сельчан.

«Не ходите в лес – в лесу сыро!» – благоразумно советует он тем, кто в дождливую погоду собирается в лес за ягодами или за грибами.

«Упражнения и кроссы вам заменят папиросы!» – с таким призывом обращается он к курильщикам.

Председатель колхоза Иван Озерович Лютов сказал: «Борис Борисыч, несмотря на то, что является по сути своей пернатым животным, пользуется заслуженным уважением среди сельчан. В правлении колхоза рассматривается вопрос о назначении его на должность свиновода».

Вскоре после выхода заметки Борьку, действительно, назначили свиноводом, и гусь на этой должности показал себя отменно. И это неудивительно – ведь вся бригада

свиноводов пила, а Борька спиртного ни капли в рот, то есть в клюв не брал и потому вскоре был назначен уже бригадиром свиноводов. Ходил он теперь в косоворотке, подаренной ему гусопасом, и многие сельчане слышали, как он кричал в свинарнике: «Гусь свинье не товарищ! Я вам покажу кузькину мать»!

Скоро Борька стал говорить даже и некоторым сельчанам, глядя при этом на них твердым круглым глазом: «Гусь свинье не товарищ».

– Что? – возмущались моховчане. – А ну-ка повтори!

– Гусь свинье не товарищ, – повторял Борька и выпячивал грудь колесом. – Ну, что дальше?

А дальше ничего и не происходило – большинство моховчан храбростью не отличалось. Поняв, что дело принимает серьезный оборот, они начинали смотреть уже не на Борьку, а куда-то в даль и цедили при этом сквозь зубы: «Буду я еще с каким-то гусем связываться, тьфу».

Трудно сказать, как сложилась бы жизнь Борьки в Мохово, если бы однажды гусопас не взял его с собой за компанию в город.

Там Борька отбился от своего патрона и начал самостоятельную жизнь. Сначала поступил на швейную фабрику разнорабочим – на фабрике их всегда не хватало, и поэтому разнорабочими брали всех без разбору. На этой должности он проявлял расторопность и свойственную ему смекалку, а главное – не пил, и вновь скоро получил повышение – стал бригадиром. На фабрику он ходил в скромном, но вполне приличном костюмчике там же пошитом и в белой кепчонке на голове. Не прошло и месяца, как его перевели в нормировщики. Еще через месяц нормировщик Борис Гусев вступил в комсомол, и по комсомольской путевке был направлен в райком комсомола инструктором, а оттуда – благо и там Борька себя показал отменно – в отдел пропаганды обкома партии.

Вполне вероятно, что Борис Борисыч – его только так теперь называли – сделал бы большую карьеру на партийной ниве, но страна развалилась, коммунистическая партия утратила свою главенствующую роль, и он перешел на работу в обком профсоюзов, откуда, наконец, и вышел на заслуженную пенсию.

Борис Борисыч мог бы прожить остаток своей жизни в городе, где он, еще будучи обкомовским работником, получил хорошую квартиру, но в городе ему жить не нравилось. Его все время тянуло на природу – как-никак, а все ж таки изначально Борька был гусем.

Бывало, его, с понурым видом идущего из магазина с авоськой, соседи или бывшие сослуживцы спрашивали – отчего, де, Борис Борисыч ты такой грустный?

«Душа к городу как-то не лежит», – отвечал он. – Воли просит».

Он купил в Мохово, которое считал родовым своим гнездом, землю, построил на ней коттедж, а квартиру в городе стал сдавать, что было значительной прибавкой к его и без того приличной пенсии.

По утрам БорисБорисыч обычно прогуливался над рекой или плескался в пруду с утками, а затем отправлялся в свой коттедж разбирать корреспонденцию. Тут надо отметить, что, как бывший пропагандист, он выписывал различные газеты и журналы, и не только их читал, но и сотрудничал со многими из них. Писал в основном публицистику и преуспел в этом – за ряд злободневных материалов был награжден губернаторской грамотой и значком «Золотое перо», как лучший журналист месяца в регионе.

О личной жизни Борисборисыча было мало что известно – жил он замкнуто, дружбу ни с кем не водил, гостей в дом никогда не приглашал, и сам в гости ни к кому не ходил. И даже если какая подвыпившая молодка, строила ему глазки и звала «попить чайку», Борис Борисыч бросал на нее такой уничтожающий взгляд, что разговор на том сразу же и заканчивался.

За моральную устойчивость Борисборисыча в селе уважали, а многие жены ставили его в пример своим мужьям: «Вот как ведут себя настоящие-то мужчины! А ты?»

Иногда, правда, к Борис Борисычу из города приезжала некая женщина лет сорока пяти, среднего роста, блондинка, довольно миловидная, но полноватая, особенно в икрах. Говорили, что это бывшая его жена, с которой он познакомился еще на швейной фабрике до своего повышения. Но так это или нет, никто толком не знал. Впрочем, если блондинка с пухлыми икрами, и в самом деле, была его женой, отношения с ней у Борис Борисыча были не лучшими. Он никогда не пускал ее даже на участок – спрятавшись за занавеску, смотрел из окна своего коттеджа, как она, причитает у запертой калитки «когда же ты, сукин кот, алименты мне будешь платить»? Так и не дождавшись никакого отзвука, блондинка понуро шла назад на автобусную остановку, поднимая пыль из-под пухлых своих ног.

Но и за это на селе не осуждали Борис Борисыча – мало ли на свете аферисток, шантажирующих мужчин якобы их родными, а на самом деле, неизвестно чьими детьми?

Вот таков был Борис Борисыч Гусев. С одной стороны, он и в самом деле происходил из пернатых, а с другой был заслуженным пенсионером, публицистом с активной жизненной позицией

Вечная память

Вечная память

Когда редактор газеты Иван Алексеевич вошел в типографский цех, наборщица Пономарева отвернулась – она не хотела, чтобы тот увидел ее заплаканные глаза. Но редактор даже издалека заметил, что все лицо у нее было цвета воспаленного коровьего вымени. Сделав вид, что на ходу продолжает вычитывать текст, он подошел к линотипу и, не глядя на наборщицу, положил в металлический лоток листки.

– Будет еще одна часть, Пономарева, набирай быстрее! – сказал редактор и пошел назад.

Он знал почему плакала наборщица. Она была верующей, а настоятеля храма, куда ходила Пономарева, тройка приговорила к расстрелу и приговор вчера приведен в исполнение. И вот теперь Пономарева набирала редакторский текст, где было сказано, что правильно этого попа расстреляли, за дело.

Несколько лет назад его уже арестовывали за антисоветскую агитацию в проповедях под прикрытием толкования Священного Писания. Отбыв заключение, священник вернулся в город и стал опять служить. И вот новое обвинение, и на этот приговорили к расстрелу. Раньше священников ссылали на несколько лет в Казахстан или на Соловки, а теперь была другая линия: расстреливать.

Многие в городе знали батюшку, многие его уважали – он всегда был готов помочь, утешить, подать добрый совет. И это уважение не могла переломить ни газета, ни слова лекторов в клубе. А в том, что это так, легко было убедиться, просто взглянув на заплаканное лицо наборщицы.

Собственно, и сам редактор к священнику относился с уважением, потому что лично знал его, знал, какой он человек. Но его партийной обязанностью было уличать попа в обмане и преступлениях против власти. Понимание того, что это клевета, мутило душу редактора, но он писал статью, обличал, потому что не хотел лишаться своей должности.

Будучи во власти, редактор чувствовал себя, словно в комфортабельном поезде, где хорошо кормят, где полно отзывчивых женщин, а в глазах людей, которые можно разглядеть, когда «поезд» останавливается на каких-нибудь полустанках, можно увидеть к своей персоне уважение, граничащее с завистью. Оставить этот «поезд», сойти с него в глухое и темное никуда Ивану Алексеевичу не хотелось.

Для себя он решил: лучше в «поезде» пусть даже и в никуда, во мрак, – душа редактора этот мрак даже предчувствовала – но зато в комфортабельных условиях. А там будь, что будет.

«Эх, уволить бы ее», – возвращаясь в свой кабинет вдруг с неожиданной злостью подумал он о Пономаревой. Но увольнять ее было бы себе дороже – другой такой грамотной и толковой наборщицы в городе было не сыскать.

Сев за стол, Иван Алексеевич продолжил статью о свершимся в городе правосудии, в которой с убедительностью доказывал, что расстрел «затаенного врага» очень своевременная мера. И хотя пытался редактор сам себя убедить, что дело сделано, что все равно уже ничего не изменить – священника-то уже расстреляли – писать ему это было и тяжело, и неприятно.

К тому же иногда вдруг откуда ни возьмись, словно из канувшей в небытие эсеровской юности, присобачивался к написанному им слову какой-нибудь старорежимный дореволюционный «ер». Иван Алексеевич жирно замазывал чернилами нежданного гостя, и встряхивал головой, чтоб другим таким же канувшим в Лету буквам неповадно было вылезать из нее на бумагу. И странные мысли приходили в эту минуту в голову редактора.

«А все-таки даже на советской нашей неказистой бумаге буквой быть лучше, чем находиться в небытии», – думал бывший эсер.

Словно одобряя эту его мысль, откуда-то раздавался странный звук. И тогда ему казалось, что это типография – серый деревянный зверь с железным нутром – блеет бумажным трепетом на всю округу и – в его голову.

Иван Алексеевич писал, и снова выскакивали из-под его пера старорежимные буквы, которым не было места в новой советской жизни. Бдительный редактор излавливал их и при этом с горечью понимал, что словам его уже не укрыться хотя бы в тени этих букв, давно уже не имевших ни хода, ни звучания.

…Под вечер принесли на подпись полосу с его статьей и с откликами трудящихся, одобрявшими решение суда. Иван Алексеевич подписал полосу и подошел к окну. Заложив руки за спину, он долго смотрел на собаку, лежавшую у крыльца редакции, порядочное по размерам животное, похожее на помесь волка и дворняги. Но вот собака встала и побрела по темной улице. Далеко за деревянными домами проглядывал храм с черными окнами, где прежде служил расстрелянный. Храм был закрыт – власти распорядились устроить в нем склад.

Взгляд редактора блуждал по окрестностям, но видел только видимое, сегодняшнее и не мог заглянуть в будущее.

А потому Иван Алексеевич не знал, что недолго ему остается ехать в комфортабельном вагоне «поезда», что не за горами тот час, когда и его самого признают врагом народа, и что, не дождавшись расстрела, умрет он в пересыльной тюрьме.

Не мог он ведать и того, что спустя десятилетия его правнук начнет составлять генеалогическое древо семейства и о нем, о своем прадеде, репрессированном редакторе, захочет узнать побольше. И вспыхнут малиновым огнем щеки юноши, когда прочитает он в архивном номере газеты статью своего прадеда о расстрелянном священнике. И что пойдет правнук ради прадедушки на мелкое преступление: тайно вырвет позорную страницу – так уж стыдно станет ему за написанное. Но это не поможет, потому что статья к тому времени будет уже оцифрована и запущена в Интернет, где и будет обретаться до второго пришествия.

Только такая память и останется в мире об Иване Алексеевиче.

И еще не мог знать Иван Алексеевич, что спустя всего-то несколько десятилетий не будет уже в городе этих деревянных домов, которые он сейчас видит, не станет и самой типографии, из которой он сейчас смотрит на город, на черный опустевший храм. Здесь будут построены новые дома и новая дорога к восстановленному, с золотыми куполами храму.

Предвестник странствий

Предвестник странствий

Мария Петровна лежала на кровати и слушала, слушала, слушала. Смотреть ей было трудно – болезнь обессилила ее всю, и лицо ее напоминало разоренное птичье гнездо с бесполезной скорлупой век. Рядом с кроватью в шкафу стояли несколько икон, и Мария Петровна иногда смотрела на них. Она уже не могла ходить в храм. И даже самостоятельно встать она уже не могла. Марию Петровну недавно выписали из больницы, как безнадежную, и ей теперь оставалось только слушать – что ей скажет мир напоследок. А он говорил всякие безделицы и всякий вздор.

Вот через полуоткрытое окно квартиры вторгся в ее слуховое пространство голосок. Голосок был похож на собачонку, которая бегает и помечает каждый кустик, каждую щепку.

– Это очень плохой парень! – сообщил голосок.

Второй голос был точно сапог, которым в сердцах бросили в надоевшую собачонку и который со стуком прыгает по деревянному полу:

– Какой он тебе парень?

– А кто ж он?

– Ему сколько лет?

– Да с пятьдесят уже.

– А ты говоришь, парень! Это уж мужик.

– Ну все равно плохой. Очень плохой.

«Что будет дальше со мной? – думала Мария Петровна – Что будет дальше?». Она повела взор через закрытые веки влево, и ее показалась, что она с кроватью поехала куда-то влево. Она двинула глаза вправо и почувствовала, что и кровать вместе с нею медленно едет вправо.

Мария Петровна приоткрыла глаза и толкнула взор в сторону окна – там, словно лягушачья икра на серой спине пруда, качалась листва близстоящих к дому деревьев.

И почему-то вспомнилось, как однажды, – тогда она была еще молодой – довелось ей быть народным заседателем на суде. Судили какого-то парня. Мария Петровна давно уже позабыла, в чем тот был виноват, и даже – чем суд закончился, но помнила, что тогда был весенний солнечный денек. И все бывшие в зале суда были в приподнятом настроении, внушенным этим хорошим деньком. И адвокаты, и свидетели, и прокурор, и заседатели, и молодая судья. Каждый из них выполнял свои обязанности, но при этом каждый радовался этому солнечному деньку. Радовались все, и только парень, которого судили, казалось, не замечал вокруг себя ничего. Ни солнышка, залетавшего в окно и рассыпавшегося по стенам солнечными зайчиками, ни того, что все вокруг, даже близкие ему люди, хотя и были огорчены происходящим, но все-таки ж и они тоже невольно радовались этому пригожему весеннему деньку и солнышку. Он был один на один со своей бедой.

И вот она теперь как тот паренек. И ей уже никто не поможет, никто не спасет. Все будут жить, а она…

На кухне зазвенел и почти сразу же, смолк смех. Это засмеялась и, чтобы не нарушить покой бабушки, замолчала внучка. Она была хорошей доброй девушкой, заботилась о Марии Петровне, но вот забылась, разговаривая с кем-то по телефону, и громко рассмеялась.

«Пришло время, когда самые близкие становятся самыми дальними, а дальние – близкими. – подумала Мария Петровна. – Но что ж поделаешь… живое живым промышляет.

И вспомнились ей ушедшие люди, бывшие ей когда-то самыми близкими. Ее родители, бабушки, дедушки, друзья. Когда они жили, ей было даже трудно представить, что они уйдут. А когда ушли, в мире ничего словно и не изменилось. Как ни в чем не бывало, всходило и заходило солнце, и все вокруг продолжали заниматься своими делами, работой, хлопотами. И она, хоть и было ей горько, а порой и невыносимо тяжело от этих утрат, тоже продолжала жить, заниматься делами, работать, хлопотать, смеяться чьей-то удачной шутке.

И вот настал ее черед уходить из жизни. И никто ей уже не поможет, никто не спасет.

«Что будет дальше со мной? – думала Мария Петровна. – Что будет дальше? Так же будет всходить и заходить солнце, день сменяться ночью, а меня уже не будет, и обо мне в этом мире скоро не останется никакой памяти. Как же так, ведь это так несправедливо! И что уж тут сердиться на внучку за то, что она, позабыв про бабушку, засмеялась, разговаривая с кем-то по телефону. Небось, с женихом или о женихе говорила. Дай Бог ей хорошего мужа. Живое живым промышляет.

В соседней квартире застучал молоток. А, может, и не в соседней – кто знает, где стучали, но звуки, уже не имевшие никакого отношения к породившему их молотку, ходили по разным квартирам дома. А если прислушаться внимательнее, то со всех сторон – и снизу, и сбоку, и сверху, что-то поскрипывало, вздыхало, щелкало, посмеивалось, говорило, плакало. Жизнь словно перешла в звук: она была как бы сама по себе, а не в человеке, не в животном, не в растении.

– А обморок твой будем обсуждать, когда погода ясная случится. – сказал кто-то. Или Марии Петровне это только послышалось. В самом деле, кто мог сказать такую нелепицу? Но тут же в комнате стало светлее – это вышло из-за облаков солнце, и закачались, покрывшись солнечной сладкой солью листья ближайших к дому дерев.

По стенам комнаты, по шкафу прыснули солнечные зайчики, а иконы засветились золотом. Мария Петровна краем глаза заметила этот блеск на иконах и почувствовала, что ее близкие – и ушедшие, и будущие – рядом. А точнее – так неразрывно с ней связаны, что являются как бы частью ее самой.

Сердце Марии Петровны стало легким и свободным, в нем не стало сомнений и вопросов, а в комнату ее вошел прохладный фиолетовый свет – предвестник неведомых странствий.

Черный ветер, белый лед

Черный ветер, белый лед

Это была первая электричка из Москвы в Тверь. Вагон был пустой. Я сел у окошка, довольный тем, что народу будет немного, и поездка обойдется без коробейников, предлагающих разные товары. В вагоне, не считая меня, был только один дядька. Сначала он сидел на первом к выходу сиденье спиной ко мне, но потом встал, осмотрелся и, подойдя, уселся на параллельную моей скамейку. Я неодобрительно посмотрел на него – тоже выискался попутчик.

Поняв мое настроение, дядька пояснил:

– Еду до солнышка, боюсь проспать. А ты куда?

Узнав, что я еду в Тверь, он попросил толкнуть его под Солнечногорском, если уснет.

Был он в куртке с таким широким песцовым воротником – точно воротник этот просто по ошибке приладили не к женской, а к мужской куртке. При этом на воротнике блестели капли растаявшего снега. Блестели они и на седеющих бровях неожиданного моего попутчика, точно кто-то воткнул в них булавки с прозрачными бусинами.

Электричка тронулась, дядька не заснул, и мы мало-помалу разговорились. О том, что – вот же жизнь: встаешь – темно, и с работы приходишь – темно, о том, что погода в наших краях совсем не та, что в других, и о прочем, о чем обычно говорят незнакомые меж собой люди, вынужденные коротать время в недолгом совместном пути. Мы познакомились. Формально, конечно. Его имя прозвучало для меня пустым звуком – зачем запоминать, как зовут случайного попутчика, которого ты никогда больше не увидишь. Не стал и он запоминать мое. Когда я назвался, он в это время старательно выковыривал языком что-то застрявшее у него меж зубов. А когда выковырял-таки, сначала хотел выплюнуть на пол, но покосился на меня и постеснялся это сделать. Он переждал с минутку и, чтобы я не заметил, потихоньку вытащил изо рта и щелчком бросил под соседнее сиденье.

За разговором выяснилось, что работает он на складе под Солнечногорском. Он принялся рассказывать, какие товары есть у них на складе и даже перечислял их госты, как делал бы это беседуя с коллегой, а не со случайным попутчиком. Вероятно, ему и в голову не приходило, что кто-то может не знать или не интересоваться разными марками цемента, гипсокартона, ондулина, рубероида, лаков, красок и прочего, что есть у них на складе. Мне это было безразлично, но попутчик этого не замечал, и все говорил, говорил, говорил.

– А как, вообще, жизнь? – перебил я его.

– Как жизнь? – удивился дядька, и глаза его распахнулись.

Так у чадолюбивой мамаши, рассказывающей о каком-нибудь своем сынке, недоуменно распахиваются глаза, когда слушающий мнется, мнется, а потом вдруг отчаивается и спрашивает, а о ком, собственно, речь?

– Да, в общем, нормально все. Главное, что работа кормит. А что еще нужно? – он немного помедлил и добавил. – Правда, директор наш проходимец, каких поискать!

– Проходимец?

– Ну, да, поднялся из самых низов, прошел огонь, воду и медные трубы. Такого на вороных не объедешь. Свой-то интерес он четко блюдет, в делах прет, как танк, а мы за зарплату одну пашем.

– Ну, такое не редкость.

– И дисциплину строгую на складе держит. Но это даже и хорошо.

– Чем же это хорошо?

– А время быстро идет. Заступил, не успел оглянуться, а уж смена к концу. А если б делать было нечего, то время бы только так тянулось. У нас все пашут. И наши, и гастарбайтеры.

– Много гастарбайтеров?

– Немало. У нас ведь еще рядом со складом производственный цех, который тоже, как бы наш. Так там узбеки, таджики, другие азиаты. И даже два вьетнамца.

– Сколько ж им платят?

– Сколько платят? – голос попутчика посерьезнел, как серьезнеет всякий голос, озвучивающий цифры нешуточные. – Да тыщ по сорок, думаю, не меньше. Они на электрокарах работают. Я считаю, для них это очень даже хорошо. Разве у себя они заработали бы столько? Кстати, сказать, из-за вьетнамцев тут одна история случилась…

– Что ж за история?

– Сам понимаешь, что гастарбайтеры у нас работают без всякой квоты. Начальству это выгодно – не нужно налогов за них платить. Но если нелегала застукают, то штраф – восемьсот тысяч втюхают. И тут решили проверку сделать. Ну, у директора везде связи, его предупредили о проверке, и он сказал всем гастарбайтерам пока на работу не ходить. А выходить, когда уж проверка пройдет. Однако ж надо кому-то на электрокарах работать? Вот и взяли какого-то мужичка вместо вьетнамцев. Мужичок так себе, щуплый, никакой. Правда, я его особо и не видел – ведь я все в конторке своей сижу. Но вроде его фамилия Гонозов. Ну, день проходит, два, три. Проверки все нет, Гонозов на каре работает. А потом слышу шум, Аннатонна заверещала, ну, наша приемщица. Потом Горох ко мне заходит.

– Горох?

– Ну, так-то он Горохов, но мы его Горохом зовем. Менеджер наш. Ну, не совсем менеджер, а так… Короче, неважно. И говорит, что застукал, как новый карщик Гонозов стал к его Аннетонне клеиться. А тут надо сказать, что у Гороха есть, конечно, жена, но она мегера. И вот Горох давно уже с Аннойтонной шуры-муры водил. Даже, может, и женился бы Горох на Аннетонне… Но все ж таки не хотел.

– Что ж не хотел? – поинтересовался я.

– Горох правильно все понимает. Он говорит, дескать, мне уж за полтос. У меня все есть: и дом есть, и дачу я хорошую построил, детям и внукам достанется. А если уйду к Аннетонне, то опять все придется сызнова. И дачу и все прочее. А силы уж не те. Да и зачем? Аннатонна недавно участок взяла и хотела его разрабатывать… А мне оно нужно? – говорит Горох. Ну, вот и не женился никак на Аннетонне, а отношения с ней имеет. Вернее – имел. А тут новый карщик к ней стал клеиться. Ну, Горох, мужик здоровый, тряхнул он этого Гонозова пару раз, чтоб не клеился да и делов-то. Но вот в обед ко мне в конторку приходит уже сам Гонозов, или как его там. Сел в уголочке, молчит. Ну, дело понятное: думаю, неловко себя человек чувствует. Я тогда еще не понял, что он покойник…

-Кто покойник?

– Ну, Гонозов, электрокарщик.

– Покойник?

– Ну, да.

– Это Горох его так тряхнул, что он помер?

– Не, Горох тут ни причем. Этот Гонозов давно уж был покойником.

Я посмотрел на попутчика с таким изумлением, что тому пришлось сказать:

– Не, ты не думай, я не сумасшедший, и с водкой уж лет как пять завязал. Здоровье не позволяет.

– О чем же тогда речь? Как к тебе мог прийти покойник?

– Да я и сам не знаю, – мой попутчик, точно отведал чего-то кислого, опустил углы губ вниз и пожал плечами. – Но как-то мне очень скоро стало понятно, что он… ну… короче, давно уже мертвый… Понимаешь, он мне все рассказал… И как умер, и почему…

– Ну, и что ж он рассказал? – поинтересовался я, вглядываясь в лицо попутчика и выискивая в нем признаки безумия.

– Ну, вообще-то дело темное… Короче говоря, он, этот Гонозов, полюбил одну бабу. Ну, вернее, не бабу, а барышню какую-то, потому что это давно уже было, когда баб не бабами звали, а барышнями. Ну, короче, пошли они в театр… Ну, или в оперу, я не знаю… Гонозов говорил, да я запамятовал, тем более, что далек от всех этих дел. Для меня, что опера, что балет. Ну, смотрели они эту оперу, а Гонозов так расчувствовался, что заплакал. Ну, как я подозреваю, что он, конечно, не из-за оперы расчувствовался, а из любви к бабе, то есть – к барышне своей. А ей все по барабану было, как я понял, и опера, и любовь Гонозова. Может, кто другой у нее был кроме Гонозова. Она его засмеяла, короче… Ну, он ушел из театра один… манишка вся мокрая от слез, а на улице мороз был. Короче, он простудился и умер. А шинель, говорит, тонкая у него была.

– Шинель тонкая? – я едва сдержал смех. – Да этот Гонозов тебе просто лапшу на уши вешал. А ты – мне!

Рассказчик посмотрел на меня с укором, какой можно увидеть в глазах верного пса, которого хозяин ругает за безобразия, которых этот пес на самом деле не совершал.

– Не, не вешал, – убежденно сказал он. – Хотя по здравому рассуждению, такого быть не может, конечно, но только это было правдой. Он был мертвецом. Он, когда мне все это рассказывал, руку свою даже оторвал. Так волновался.

– Руку оторвал? Как это?

– Ну, дернул, кисть у него и оторвалась. Но, правда, он ее сразу же на место приладил.

– Сразу же?

– Быстро.

– А какая ж была эта кисть?

– Ну, как тебе сказать? С виду как бы протез. Но только не протез. Протез, он основательный, настоящий, блестит, а то была сухая кисть, вся иссохшаяся. И цвету непонятного – сероватого. Сразу видно, что рука, но только рука неживого человека. Ну, я Гонозову говорю: может, ты поешь, успокоишься? Я как раз тогда обедал… Я обычно прямо в конторке своей обедаю. Можно, конечно, в поселок в кафе ходить, и недалеко и, в общем недорого, не больше двухсот рублей там бизнес-ланч. Но мы туда редко ходим – некогда, работы всегда много. Да и двести рублей – тоже деньги. Каждый день в кафе-то не находишься.

– Двести рублей?

– Не меньше, но не о том речь. Так вот – я Гонозову говорю, съешь, хоть бутерброд, а он только горько так улыбнулся. И в самом деле, как он может есть? Я предложил ему покурить… Вообще-то на складе курить нельзя, нужно выходить в курилку, там у нас специальное место для этого отведено… Все-таки, – лаки, краски, много пожароопасного. Но, если директора нет, то я у себя в конторке курю…

– И что ж, закурил Гонозов?

– Да у него ж только кости – он и курить не может.

Когда попутчик сказал про кости, мне почему-то вспомнилось где-то прочитанное утверждение, что бирюза образуется из костей людей, умерших от любви. А потому украшения из нее хорошо носить влюбленным – бирюза убережет их в опасностях, поможет сохранить чувства.

– Конечно, по здравому рассуждению, такого и быть не может, чтоб покойники из земли выходили… – продолжал попутчик. – Но кто его знает – такая теперь жизнь пошла… Вон тарелки летают.

– А ты сам их видел, эти летающие тарелки? – спросил я с надеждой.

– Нет, не видел. – попутчик, поняв, что я продолжаю считать его сумасшедшим, посмотрел на меня с укором. – Никаких тарелок я не видел. Это все врут, думаю, про тарелки. Но вот же нашли недавно мамонта, который жил сто тыщ лет назад, взяли его ДНК, и теперь японцы хотят из этой ДНК целого мамонта воссоздать, со слонихой скрестить что ли.

Короче, сейчас чудес полно, не то, что раньше. Раньше, конечно, такого быть не могло, а теперь я ни за что уж не поручусь. Ведь я сам видел, чувствовал даже, что Гонозов не живой. Может, у него любовь была такой силы, что не дала ему совсем умереть? Ведь если с помощью какой-то ДНК можно мамонта через тыщу лет воскресить, то уж любовь… Я и сам испытывал это чувство. Первый раз, когда еще старшеклассником был… И потом еще раз… Ну, может, я и не любил, только влюбленность чувствовал… А этот Гонозов, может, по-настоящему ту барышню любил… Ну, вот и… Хотя я, как здравый человек этому все-таки не верю. Не верю, а сам видел. Вот ведь как бывает!

– А ты рассказывал кому об этом?

– Рассказывал.

– И что?

– Не очень-то верят. Как и ты. Оно и понятно, я и сам не поверил бы.

– А директор-то знает?

– Не, если б я ему рассказал, то он бы этого Гонозова в кунсткамеру какую продал. Да и быстро все это произошло. На следующий день уж проверка была, вьетнамцы на кары вышли. А Гонозов пропал, будто его и не было у нас.

– А где ж он жил, этот покойник Гонозов, когда у вас работал?

– Я вот и сам об этом думал, – попутчик быстро глянул на меня. – Если б он в могиле лежал, то одежда его была бы грязная, и как бы он в таком случае на работу ходил? Значит, он в каком-то другом месте жил. Ну, наверное, правильнее сказать, – обитал. Как покойник может жить? Но где-то все равно он должен был находиться, где-то же он должен ночевать? Сам ума не приложу.

-Ну, и как теперь эта ваша Антонина? Она-то хоть поняла, что это был не электрокарщик, а покойник? – спросил я с усмешкой.

– Не Антонина, а Анна Антонна, – поправил меня попутчик. – Не знаю, что она поняла и не поняла, но забрал ее к себе этот Гонозов. Через день слегла Аннатонна в больницу с воспалением легких, и уж не вышла. Быстренько ее там скрутило – говорят, за несколько дней. А ведь совсем недавно только на пенсию вышла, мы отмечали. Электрический самовар ей еще подарили. Как я понял, Гонозов принял ее за ту свою бабу, ну, за возлюбленную, которая в театре его обсмеяла. И с собой забрал. Вот ведь, как получается: один ради женщины палец о палец не ударит, как Горох, а другой от любви и из гроба поднимется. Вот ведь какая разница бывает… Хотя на мой вкус, Аннатонна так себе была…

– Слушай, ты вот все мне это рассказываешь – а как же ты едешь на работу? – спросил я. – Не боишься, что там опять окажется этот Гонозов и тебя тоже заберет?

– Нет, не боюсь. Во-первых, я ему ни к чему, я не Аннатонна. А потом… как без работы? На новое место идти – не возьмут. Возраст у меня уже не тот. Мне через три года было на пенсию. А теперь когда уж и не знаю. Да и что пенсия… И дальше придется работать, иначе – зубы на полку.

Пришли контролеры, проверили билеты.

– Ну вот, за разговором так и не уснул, – сказал мой попутчик. – Через десять минут – солнышко. Всегда на этом месте билеты проверяют. Да ты не думай, я не сумасшедший. Да и рассказывать про это я не хотел. Так уж вышло.

Он вышел на Подсолнечной, электричка полетела дальше. За окошком вагона стояла непроницаемая мгла, только иногда в ней неожиданно мелькали огоньки. Вот проехали Клин, Завидово. И опять за окном, сколько в него ни вглядывайся, сплошная мгла. Но я знал, что уже лечу по железной ниточке посредине Московского моря. И что в этой черной мгле над черной бездной воды бредут рыбаки. По тонкому белому льду Московского моря.

Перчатка

Перчатка

Дома тут состояли из тяжелого красного кирпича, витой (будто даже не из дерева) а литой бронзы мебели, газовых занавесец, пахнущих леденцами и сигарами пуфиков, толстых графинов, изнутри распираемых водкой и наливками, а снаружи живущими в добром согласии с сытным воздухом и неторопливыми руками. В домах этих, вероятно, жили люди, но Николай Николаевич не видел их.

Выйдя, он боками глаз видел густой желтый свет в окнах, и это располагало думать, что там ходит молодая Надежда Константиновна с твердой книжонкой в руках. Конечно, было бы любопытно взглянуть на Надежду Константиновну и предложить ей, к примеру, такой вопрос: “Как вы кушаете сахар, колете его щипцами или же потребляете целыми кусками?” Можно было при желании осмотреть и сахарницу, и щипцы, опять-таки из любопытства понюхать предложенный горячий чай.

Впрочем, какое любопытство в силах одолеть или даже просто сравниться с любовью, которая сверлилась в Николае Николаевиче?

Нина шла впереди под руку с каким-то хлыщом, хотя и меньшим ее ростом, но вышагивающим так, как вышагивают только женихи. И державшим себя так, как держат себя те из них, кто имеют всесторонние основания не сомневаться ни в невесте, ни в скором благоприятном исходе своего жениховства.

“Ерунда, пусть себе вышагивает, – подумал Николай Николаевич, – все равно она его не любит. Неужели он не замечает, что Нина смотрит на него, как кошка – на пустой аквариум, а на меня Нина смотрит, как кошка – на полный всевозможных рыб аквариум. А это явное свидетельство любви ко мне”.

Нина отвернула от хлыща восхитительный свой затылок, и возле виска хлыща мутно прозвучал ее голос. Так хлопает скатерть, когда ее заполночь убирают со стола после кривой гулянки. А к Николаю Николаевичу он прыгнул языком веселого щенка: и в щеку, и в нос, и в ухо.

Улыбнувшись, Николай Николаевич подпрыгнул и сломал с первого же попавшегося дерева несколько ветвей с ликующими красными и сочными цветами. Он отдал их Нине. Она с удовлетворением их осмотрела, и ее темные глаза наполнились гордостью.

Тогда Николаю Николаевичу захотелось проявить остроумие. Нет, не для того, чтобы приятно удивить им Нину и тем самым еще принизить хлыща. А просто так, от одной беззаботной веселости. От того, что им Нина полна, как Жилем – холстина Ватто. И пусть хлыщ, конечно, не то, но неплохой в сущности парень. Для другой какой-нибудь, что ж, будет он, несомненно, хорош.

Николай Николаевич со смехом стал сыпать каламбуры и бурлески. Нина благосклонничала, а хлыщ вежливо кивал головой. Бурлески и каламбуры сыпались до тех пор, пока не стало ясно, что для зимы Нина одета слишком легко: свитер цвета нежного позднеосеннего болота – самая теплая на ней вещь. Чтобы Нина согрелась, Николай Николаевич достал пышущую красивую булку. Кусок дал Нине, себе – кусок и хлыщу – пусть тоже поест.

Они стали подниматься на гору по ледяной дорожке; вокруг стояли нечастые

высокие тополя и ветлы. Между ними бродил давний приятель Николая Николаевича. В толстого стекла очках, с пухленькими щечками, он казался добрым и чрезвычайно безобидным, каким и был на самом деле.

– Пойдем с нами! – махнул ему рукой Николай Николаевич.

Тот не замедлил принять предложение, и вот они уже вчетвером поднимались по ледяной дорожке все выше и выше. Чтоб было удобнее идти и при надобности придерживаться за железный поручень, Николай Николаевич в одной руке держал перчатки, а в другой руке – быстро уменьшающуюся булку. Когда булка и вовсе оказалась съеденной, он хотел было надеть перчатки, но одна из них неожиданно заструилась вниз по ледяной дорожке.

Все посмотрели вниз: страшная ледяная круча встала перед ними. Старый приятель отвернулся к редкой роще и виновато опустил голову.

– Придется съездить! – весело сказал Николай Николаевич.

– Тебе страшно? – шепнула откуда-то сзади и сверху Нина.

– Страшно! – неистово прошептал в ответ Николай Николаевич и полетел в неистовую ледяную даль, расставляя ноги: правая – впереди, левая – сзади.

Он почувствовал, что Нина его услышала, а потом – что он падает на бок и спину, а впереди, прямо по курсу – дома из тяжелого красного кирпича.

Николай Николаевич закричал и распахнул глаза. Он лежал в смятой своей постели, и в его висок смотрела испуганная злая женщина. Это была не Нина.

Татарский соус

Татарский соус

Я ехал в электричке и смотрел в окошке двухслойное «кино». Дальний слой составляли мелькавшие леса, поля, перелески, платформы и дома, а на первом плане, на стекле, были пассажиры, ехавшие со мной в одном вагоне. Те, кто сидел впереди, были скрыты от меня высокими спинками кресел, но их лица, а вернее отражения их лиц были видны мне в окне. Призрачно покачивалось носатое лицо с челкой на покатом лбу. Неизвестно какого цвета была эта челка, но, ее отражение на стекле, напоминало луг с полегшими у реки травами, по которому бредет Аленушка, жалобно кличет братца своего Иванушку, напившегося из лужи и ставшего козленочком. Кто скрывался в стекле под челкой мужчина или женщина, паренек или девушка, было не понять, пока сидевший впереди не поднялся, чтобы поправить сумку на полке. Только тогда я узнал в нем парня. Дальше в стекле находилась лысая голова мужчины средних лет. Мужчина говорил по телефону; я слышал его голос, но не видел ни губ его, ни зубов, ни тем более – альвеол и легких, дававших голосу жизнь и образовывавших его. Он учил по телефону некую женщину, как чинить розетки и электрические выключатели и напрашивался к ней в гости «на сосиски».

– Я приеду с татарским соусом, – говорил он игриво. – С татарским, с татарским… Ну ты меня понимаешь… Да, да… если б я не был в вагоне, а тут много людей, то сказал бы тебе… ну, ты меня понимаешь…

Я слушал его слова – они были о чьей-то жизни, которую я понимал, но которая была от меня бесконечно далека. Впрочем, это была не жизнь, а лишь ее отражение. И подумалось: но ведь все, что я вижу и слышу, может быть не действительностью, а лишь ее отражением. Таким же, как ближний слой «кино» в окне. И может быть, вся вселенная – это отражение, некой истинной, но бесконечно далекой от нас жизни.

Тем временем лысая мужская голова летела по лесам, по заборам, по многоэтажкам, время от времени появлявшихся и заменявших друг друга на дальнем слое «кино». Лысый говорил и говорил, а я думал, что, может быть, и его слова каким-то образом отразятся в моей жизни.

… А кто сидел сзади меня, я не знал и не торопился узнать. Повернуться и быть ужаленным чьим-то взглядом, или прочувствовать, как именно смотрит баран на новые ворота, или – что в первое мгновенье ощутила обернувшаяся назад супруга Лота до того, как обратилась в соляной столб? Ведь оглядываться назад – это предрекать себе незавидное будущее. Зачем мне это?

… Я приехал. Женщина поставила передо мной на стол тарелку с пельменями.

– И татарский соус к ним, – сказала она. – Тебе понравится.

Человек без имени

Человек без имени

Обычно на третий день после отъезда мужа в командировку, под вечер, когда свет на улице мутнел и мерк, как глаз снулой рыбы, Берендеева подходила к окошку и смотрела на дом, который располагался напротив. Если окно ее сослуживца Бочкунова светилось синеньким, она набирала в телефоне его номер и говорила только два слова: «Ты один»?

Если ответ был «один», она выходила из дома и с деловитостью барсука, ищущего себе прокорма и уверенного в том, что непременно найдет его, пересекала двор и подавала звонок в квартиру сослуживца.

– Скучноватенько, – говорила она, входя в жилище и располагалась на диване у телевизора.

Некоторое, но всегда непродолжительное время, они оба молча смотрели то, что шло по телевизору, а затем Берендеева легонько ударяла ладошкой по коленке Бочкунова, скидывала с себя одежды и ложилась навзничь.

– Ну же! – говорила она и закатывала глаза.

Если бы Бочкунов мнил себя человеком нравственным, то должен был бы в эту минуту изумленно восклицать, дескать, как так можно, Берендеева, у тебя же муж есть?! Ну, как же так? А? Или он мог бы предложить Берендеевой посмотреть программу новостей или какой-нибудь интересный фильм – благо у Бочкунова было многоканальное телевидение. Или в нем могла бы просыпаться мужская солидарность – ведь он не раз видел мужа Берендеевой вместе с нею идущего по двору, и даже здоровался с ними с обоими. Ей он говорил «привет» благонамеренным голосом, а мужу уважительно кивал головой. Но когда Берендеева лежала на его кровати, он ничего не говорил, новости и фильмы не предлагал посмотреть, не просыпалась в нем и мужская солидарность. Он включал песню «Отель Калифорния», быстро скидывал с себя одежды и безнравственное дело закипало немедленно. Поначалу оба натужно дышали, затем начинали испускать звуки, находящиеся в отдаленном родстве со взбалмошным семейством междометий, и не успевали иглсы допеть до конца свою песню, в редких случаях только успевали зачать следующую, как оба уже были довольны.

Затем Берендеева одевалась и уходила. Уже в стоя в дверях, она легонько щелкала Бочкунова по носу, выражая, таким образом, ему благодарность за работу. Быть более ласковой с сослуживцем она не считала нужным. Во-первых, он был всего лишь экспедитором, а, следовательно, получал денег меньше, чем она, менеджерица. А во-вторых, как ей могло прийти в голову быть ласковой с ним, когда у него даже не было имени? И хоть многие в фирме называли Бочкунова Володей или Вовой, а некоторые даже и Володюшкой, в паспорте его, в том месте, где записывают имена, было пусто. Берендеева лично видела паспорт Бочкунова.

***

Как так получилось, что у него нет имени, Бочкунов и сам толком не знал. Между тем, объяснялось это просто. Родился Бочкунов в поселке, в окрестностях которого в послевоенные годы добывали торф, но ко времени появления на свет мальчика население почти оставило это занятие: торфоразработки сократились, в бараках, где прежде жили торфяники, обитали осужденные-химики, в том числе и отец Бочкунова. Узнав, что у него от поселковой подружки родился сын, он стал бурно отмечать это событие с друзьями и с разными другими гражданами, случившимися тогда поблизости. Очень скоро вся

компания оказалась в воронке гуляния, как плывущие по коричневой поселковой реке щепки и разный сор – в водовороте. Тут надо заметить, что – в поселковой реке водоворотов было множество, причем, в самых разных ее местах: сегодня здесь, а завтра – у другого бережка.

Куда деваются щепки и всякий сор после водоворота, мало кому известно, но отец новорожденного неведомым образом очутился в районном центре. Там он столь же бурно продолжал отмечать рождение сына, пока не лишился конечности. Какой именно, никто в поселке толком не знал. Говорили только, что будто бы он уснул на железнодорожных путях, а все остальное, в том числе и то, где он и его конечность теперь находились, было в неизвестности.

Узнав, что отец малыша стал инвалидом, а, может быть, и вовсе покинул поверхность земли, роженица впала в задумчивость, и лицо ее стало, печально-суровым, как осажденная врагами крепость.

– А на что он мне теперь нужен? – сказала она своей матери, пришедшей в роддом и кивнула на младенца. – Как я его одна теперь выращу?

Бабка промямлила, что уж как-нибудь вдвоем, вместе они вырастят мальчика, но дочь ее слушать не стала, и выписавшись из роддома, тут же уехала на заработки в областной центр.

Что делать – пришлось бабке самой растить младенца, благо делать это она умела – недаром же когда-то подняла на ноги дочь.

Однако ж приспело время давать мальчику имя. Бабка отправилась в сельсовет с бумагами, но паспортистку в тот день мучила диарея. Не сказать, чтоб жестоко мучила, что даже и на работу невозможно идти, но, однако ж, все-таки порядочно. Взором обезумевшей рыси смотрела паспортистка на бабку, которая никак не могла определиться с именем младенца.

– Ну, ну, ну!! Как его записать! – восклицала паспортистка, ерзая на стуле. – Ну! Говори, что ли! Не тяни кота за хвост!

Бабка же все артачилась, объясняя свою нерешительность тем, что, дескать, где это видано, чтоб ребенку давали имя без ведома его родителей.

– Так ты бы спросила родителей перед тем, как сюда идти! – восклицала паспортистка. – Вот же карга!

– Так спрашивала, письмо дочке написала, а она, ответила, что называй, как хочешь. Мне все-равно, дескать!

– А отец?

– А что отец, где его теперь искать – он же под поезд попал. А хоть и найдешь – он же незаконный, с дочкой же моей они не расписаны! А может, и не он отец вовсе. Откуда я знаю, кто отец? Они так все гуляли, что дым коромыслом!

– Давай, давай, называй быстрее! Видишь – у меня понос!

– Да как же я так сразу назову… – бормотала бабка вслед выбегавшей паспортистке. – Это ведь дело важное – имя мальчику дать.

Закончились все эти препирательства тем, что паспортистка написала в свидетельстве о рождении ребенка только его фамилию, место и дату рождения, а имя и отчество разрешила бабке вписать самой, когда та решит, какие ему лучше подойдут.

Так бы оно и случилось, но вот незадача: фамилию «Бочкунов» в свидетельство о рождении паспортистка вписала фиолетовыми чернилами, а таких чернил у бабки не было. К тому же, страдая от диареи, паспортистка написала «Бочкунов» летящими буквами, с сильным наклоном, будто их ветром наклонило вниз, как клонит он тощий куст, внезапно, налетев на него, а у бабки буквы выходили всегда круглые, ровные.

– Эва ты будто блинов мне напекла, – бывало, говаривала почтальонша, когда бабка расписывалась в ведомости за пенсию. – Не все аж уместились в графу.

А потому, если бы даже и добыла бабка фиолетовых чернил, то все равно не решилась бы писать своими буквами в настоящем документе, тем более почти уже заполненном острыми буквами паспортистки.

Впрочем, хоть и без имени, но малыш стал мало-помалу возрастать. Очень скоро он уже бойко бегал по двору среди трех-четырех бабкиных кур, а потом уже и – по поселковой улице со сверстниками, кликавшими его Коськой. Почему именно Коськой, никто не взялся бы сказать, а почему имя произносилось без «т», так потому, что никому «т» неохота было выговаривать.

За все эти годы мать лишь два раза приезжала его навестить. В первый раз привезла конфет «Мишка на севере», а во второй – палку вареной колбасы. И больше уж не приезжала, а в поселке говорили, что она сидит. Якобы вместе с гопкомпанией она участвовала в ночном налете на фабрику, но после погони со стрельбой была вместе с другими налетчиками поймана и осуждена.

Впрочем, маленького Коську судьба матери уже не касалась, а вот после того, как скоропостижно скончалась бабка, многое в его жизни переменилось. Но поначалу маленький Бочкунов перемен не чуял и мало что понимал в происходящем. «Эва только и успела разменять седьмой десяток, а тут вдруг – удар» – говорил какой-то лохматый дед. Маленький Бочкунов сидел на табурете в кухне и не мог взять в толк о каком таком десятке и о каком ударе идет речь. Ведь бабку никто не ударял, а просто перетащили из кровати в машину.

После смерти бабки мальчика сначала поместили в местную кутузку, где он ночевал несколько ночей, и милиционеры скармливали ему булки и пряники, специально для этого купленные ими в сельпо, а затем – в детский дом.

С детским домом ему повезло – он считался образцово-показательным, туда часто ездили с проверками, а потому Бочкунов исправно обучался там письму, чтению, арифметике. А кроме того со временем выучился надувать лягушек через соломинку, делать из ужей ремешки, плясать чечетку и многому другому, нужному для жизни.

В детском доме воспитанники звали его Бочкой, а учителя – почему-то Сережей. Эти поименования прилипли к нему на несколько лет, но мгновенно, точно кусок старой высохшей грязи с сапога, отвалились, когда его уже с пробившимися черными усиками на верхней губе, забрали в армию. Там новобранца, как и всех молодых бойцов, сначала называли лимоном, через год – кандедом, а еще через полгода – дедом, хотя ни бороды, ни даже усов Бочкунов не имел. Что до армейских друзей, то они с чьей-то легкой руки звали его Прошкой, а он не отнекивался.

Отсутствие имени Бочкунову даже приносило выгоду на службе. Особенно в ее начале. В то время, как остальные лимоны стойко переносили беспрерывные ее тяготы и лишения, Бочкунова, бывало, вызывал к себе начальник столовой прапорщик Наумов. Был этот прапорщик ражим детиной с парой золотых зубов и мог соблазнить почти любую женщину. Однако ж, не всякую – находились и в гарнизоне, и в его окрестностях таковые – в основном это были дамы умственного труда в очках – которым Наумов казался грубым солдафоном, и они, несмотря на продовольственные подарки, не слишком спешили ему отдаваться. Бывало, делали во время свиданий кислые мины, и даже колкости говорили. Чтобы истребить у таких дам представление о себе, как о солдафоне, прапорщику и надобен был Бочкунов. Он являлся по требованию начальника столовой на квартиру или в какое другое место, где происходило свидание, и для начала по приказу «А ну-ка, сынок, выпей!» выпивал полстакана водки.

Соблазняемая обычно при этом куксилась, пожимала даже плечами, дескать, а зачем тут этот солдат, но прапорщик быстро ее успокаивал – «погоди, погоди, сейчас все увидишь», и приказывал Бочкунову: «А ну-ка, сынок, забацай нам чечетку!»

Бочкунов начинал плясать, а прапорщик, блестя мокрыми золотыми зубами, жарко шептал в ухо соблазняемой:

– Вот какие орлы под моим началом служат! Ты полюбуйся на него! Эва как выделывает!

Дамы обычно приятно оживлялись: чечетку Бочкунов, действительно, отменно выделывал. Но еще больше дам впечатляло, что для нее ухажер не только не поскупился на выпивку и закуску, а даже еще организовал настоящий концертный номер. Пусть и в исполнении солдатика, но организовал и притом для нее одной! Однако ж были и такие дамы, которые чечеткой не слишком впечатлялись. И тогда Наумов восклицал, впрочем, он и в любом случае это всегда восклицал:

– А знаешь ли ты, дорогая, кто перед тобой пляшет?

Дамы приходили в приятное недоумение – уж не артист ли филармонии, не танцор ли какой известный, попавший по случаю в солдаты? И тогда прапорщик торжественно объявлял:

– Перед тобою, дорогуша, пляшет человек, который один на миллион! Да что на миллион, один на миллиард! Человек без имени!

Брови дам вспархивали – как это без имени, да что же это может значить – без имени, да возможно ли такое вообще, чтоб человек, хоть и он и солдат, был без имени? Тут Бочкунов по повелению прапорщика предъявлял свой военный билет, где вместо имени стоял прочерк. А Наумов при этом даже давал даме припасаемую на этот момент лупу, чтоб та убедилась: никакого шельмовства нет – ни притирок, ни соскоблений, ни исправлений в графе, где должно стоять имя.

Этот факт неизменно, – как ни была бы строга и привередлива дама – вызывал у нее и изумление, и оживление, и она все смотрела и смотрела то на танцора, то на его билет.

Тут Наумов наливал Бочкунову еще полстакана водки, тот ее выпивал, быстренько исполнял несколько «па» чечетки и удалялся, оставляя прапорщику даму уже совершенно размягченной, без всяких колкостей.

И в то время, пока его товарищи несли службу, пьяненький Бочкунов бродил по лесочку за гарнизоном или же пробирался в автопарк, где спал в каком-нибудь кунге. Благо начальником автопарка был приятель Наумова, для дам которого Бочкунов тоже иногда исполнял чечетку и предъявлял военный билет без имени.

Но что начальник столовой и начальник автопарка – даже для дамы замполита, Бочкунов должен был однажды показать свой номер. Впрочем, представление у замполита сорвалось – из отпуска, раньше положенного вернулась его ревнивая жена.

Как бы то ни было, во время службы в армии Бочкунов узнал, что отсутствие имени может приносить выгоды, и это свое знание старался использовать и после службы.

***

После службы Бочуков работал в разных местах: то каким-нибудь киномехаником, то слесарем, то мерчандайзером и притом, особенно в первое время, частенько посещал разные питейные заведения. В этих заведениях он использовал отсутствие имени для добывания бесплатной выпивки. Сговорившись с друзьями, он затеивал спор с каким-нибудь сторонним мужиком, у которого предполагались деньги. Сначала – о мелочах, в которых мужик, несомненно, мог показать свою осведомленность, а затем – о вещах совершенно невероятных. Например, о том, что вот бывают же люди, которые не имеют имен. Уверенный и в себе, и в своем знании мира, мужик обычно говорил, что, де, в дебрях Амазонии такое еще может быть, но в наших краях все люди имена непременно имеют. На это Бочкунов спокойно говорил, что не только в дебрях Амазонии, но и у нас живут безымянные граждане.

Мужик твердо заявлял, что у нас таких людей нет, затем они спорили на пару –другую бутылок, и тут Бочкарев доставал свой паспорт. Мужику уже ничего не оставалось кроме, как проставляться для всей компании.

Пробовал Бочкунов соблазнять женщин, показывая им свой паспорт, однако тут он не имел никакого успеха. Более того – отсутствие имени в его паспорте даже пугало женщин, как канареек – протяжный гудок электровоза. И тогда он стал сначала знакомиться, представляясь Володькой и заводить амуры, а уж потом сообщал соблазненной эту

необычную подробность о себе. А часто и не сообщал. Надобность в этом была редка, ведь обычно его амуры и начинались быстро, и заканчивались сразу же после анатомических перипетий. Разумеется, даме, на которой Бочкунов решил жениться, он сообщил, что у него нет имени, но это обстоятельство не произвело на нее видимого впечатления. Впрочем, жена у Бочкунова была недолго – у нее заболел бок, ее доставили в городскую больницу, потом поместили в реанимацию. А из реанимации городской больницы мало кто возвращался. И его жена, конечно, тоже не возвратилась.

Но Бочкунов не грустил об утрате жены – женщины льнули к нему, уже хотя бы потому, что он имел собственную квартиру, а не жил, как многие другие мужчины этого города с мамками, братьями, сестрами, их отпрысками, а то и с бывшими своими женами на одной жилплощади. У Бочкунова же, хоть и однокомнатная, хоть и плохонькая, но квартира была. Он ее получил еще по выходе из образцового детдома, как сирота. Разумеется, черные риелторы тогда же хотели отобрать у Бочкунова квартиру, но за него вступился авторитет Язь, сам в прошлом воспитывавшийся в этом детдоме. Одного из шайки черных риелторов зарубили и закопали в лесу, после чего остальные отступились от бочкуновской квартиры.

***

Между тем имя его, хоть и отсутствовало и в паспорте, и как, таковое, однако ж, удивительным образом оказывало влияние на жизнь некоторых людей, имевших отношение к Бочкунову. Оно словно бы порождало некую тень, как дерево, никому само по себе не нужное и словно для того только и выросшее, чтоб давать тень, где могут собираться влюбленные парочки или желающие выпить. Так и отсутствовавшее имя Бочкунова сыграло, например, поворотную роль в судьбах дизайнера Вознесенского и швеи Пономаревой, трудившихся с Бочкуновым на одном предприятии, но к Бочкунову мало касательств имевших.

Тут надо сказать, что Пономарева приехала из деревни работать в город и была неказистой, в чем-то похожей на худосочную рожь в хмурую погоду. Однако же она весьма привлекала кудрявобородого дизайнера Вознесенского, возросшего в городе, имевшего высшее образование и утонченный вкус. А именно ему нравилась в Пономаревой ее талия, дивно расширявшаяся к низу. Про «дивное расширение к низу» дизайнер прочел в каком-то романе и любил наблюдать его, вставши в обеденный перерыв в столовой в очередь позади швеи. «Что из того, что она слишком проста для меня? – иногда сам себе говорил дизайнер – Зато трудолюбивая, и будет мне верной женой». Сказавши это самому себе, Вознесенский еще некоторое время думал и добавлял: «хотя бы в благодарность за то, что будет жить со мной в городе». Пономарева же, хотя и недолюбливала мужчин, которые носят бороды, но дизайнеру делала послабление. «Ну, если уж ему так нравится борода, то пусть себе пока носит, – думала швея. – А когда поженимся, я скажу ему «сброй!». И пусть только не сброет, я ему в таком случае давать не буду!».

Впрочем, роман Вознесенского и Пономаревой завязывался медленно и тяжело, как семя огурца, в грядке, которую забыли полить, но в которой все-таки же есть немного влаги, чтоб семя бродило. Они даже еще ни разу не поцеловались, однако, оба уже чуяли – когда роман их начнется, его будет уже не остановить, как мартовскую кошку, выскальзывающую на улицу и, что закончится все свадьбой.

Так бы непременно и случилось, если бы в канун дня рождения Бочкунова, когда все стали обсуждать, что ему подарить, Вознесенский не решил бы щегольнуть перед Пономаревой изысканностью мысли. В то время, когда уже прозвучали предложения «купить зажигалку», «отдать деньгами, он сам лучше знает, что ему нужно», дизайнер вдруг предложил подарить Бочкунову кило мяса, курицу и еще какую-нибудь рыбину, типа, судака или щуки. Коллеги удивились: зачем такой подарок Бочкунову, но дизайнер, деловито огладив бороду, объяснил свое предложение.

– Да, у Бочкунова нет имени, но хоть у него нет имени, мы зовем его Володькой. И это очень символично. – Вознесенский исподтишка глянул на Пономареву – внимает ли она ему и, убедившись, что внимает, продолжил. – Да, это очень символично! Володька, Владимир означает «Владеющим миром», то есть князь. Князьям же в старину всегда подносили птицу, как символ неба, рыбу, как символ воды и какого-нибудь зверя, типа, овцы, как символ земли. Ну, или свинью. То есть символы всего, чем он владеет!

– А причем тут наш Бочкунов? – возразили дизайнеру. – Он же не князь.

– Не князь, – согласился дизайнер и быстрым движением огладил свою бородку, – но он, как князь владеет всем нашим миром, поскольку не имеет имени и потому может, в отличии от любого из нас претендовать сразу на все! Как на все претендуют безымянные травы и деревья, ручьи, пчелы, мальки в реках, ну, там пыльца цветов в переливах ветра. Я, вообще, заметил, что миром властвует то, что не имеет ни имени, ни названия! Мир принадлежит безымянным!

Дальше дизайнер понес такие заумные речи, что все решили – да он накурился чем-то или просто пьян, но только виду не показывает.

После этого случая швея Пономарева твердо решила, а точнее сказать – ее точно осенило – ни при каких обстоятельствах она не отдастся дизайнеру и женой его никогда не станет.

***

На корпоративе, посвященном дню народного единения и по совместительству дню рождения Бочкунова, ему подарили конверт с деньгами, а Берендеева от себя лично, но, разумеется, тайком – футболку. И впридачу к ней – быстрый поцелуй в щечку. Однако Бочкунов на веселых корпоративных торжествах выглядел нахохлившимся, точно птица в непогоду: выпивал без задора, как будто даже и нехотя, чечетку танцевал без огонька, а потом и вовсе пропал. Потихоньку выскользнув из зала, он закрылся в подсобке и заплакал – Бочкунову еще никогда не дарили подарков, если не считать конфет «Мишка на севере», привезенных ему матерью и по причине младенческого возраста, ускользнувших от его внимания. Он плакал, комкая на лице своем подаренную Берендеевой футболку и даже не слышал, как в соседней подсобке постанывала Пономарева, лишаемая наладчиком оборудования Чичукиным девственности. А надо сказать, что постанывала Пономарева довольно-таки громко, поскольку наладчик, никогда прежде не имевший дел с девственницами, действовал неумело, а временами даже впадал в панику, как прилежный ученик, который не выучил урок, но был, как назло, вызван к доске.

***

Все чаще и чаще происходили телесные встречи Бочкунова с Берендеевой, хотя она по-прежнему не считала безымянного экспедитора достойной себя. Но встречалась она с ним по двум причинам. Во-первых, чтоб в отсутствие супруга посредством Бочкунова, бывшего почти всегда «под рукой», взбодрить цветущую свою плоть, а во-вторых, – из мести супругу, которого она подозревала в супружеской неверности. Тот все чаще стал задерживаться в столице, где работал плиточником. Эти задержки он объяснял производственной необходимостью и все чаще оставался в столице то на пару деньков, а то и на выходные. Берендеева поначалу всякими околичностями пыталась выяснить – не появилась ли у него в Москве любовница, а потом и прямо об этом спросила.

– Что ты, какая еще любовница? – воскликнул Берендеев, – Я там пашу, как папа Карло! Мне там не до баб!

И хоть говорил он это, возмущенно блестя глазами, Берендеева сразу поняла – врет! Ведь если б не врал, то не блестел бы так глазами, и тем более не в ее сторону, а в тарелку с супом и не раздул бы при этом ноздри, как скаковая лошадь. А тихо бы так посмотрел на нее и ласково бы сказал «что ты, милая, какая любовница? Ты, только ты, мое сокровище»

и оставил бы даже тарелку с супом и нежно бы обнял за плечи. Вот что он должен был бы сделать и сказать, если б не врал!

Берендеева стала тайком исследовать карманы супруга, его телефон, и подозрения в ней окрепли.

– А кто такая Белянка? – с внимательно-хитрым прищуром, однажды спросила она.

– Какая, кхе-кхе, Белянка? – смешался супруг.

– Ну, у тебя в телефоне написано Белянка.

– Ты лазишь в мой телефон? – вспылил Берендеев.

В ответ Берендеева сокрушенно прижала руки к груди, дескать, как он мог такое подумать, что она тайком лазала в его телефон, и вразумительно объяснилась: услышала, де, звонок в его телефоне, подумала, что это сын их звонит, хотела ответить, но звонок уж кончился. И звонил не сын, а какая-то Белянка.

– И как там сынок? – Берендеев искоса глянул на волосок, который когда-то упал с головы его жены и находился теперь на ее плече. Этот волосок был подобен никому ненужному гостю, обретающемуся на какой-нибудь продуваемой ветрами веранде, в то время, как другие гости чинно сидят за праздничным столом в теплой комнате.

– Мог бы почаще звонить сыну! – с укором сказала супруга – Он у нас в таком возрасте находится, когда ему особенно нужно отцовское внимание и совет.

– Ему и без меня есть кому подать совет, – сказал Берендеев. – Пусть привыкает!

Женщина затараторила было, что сын их еще совсем мальчишка и, что ему теперь очень непросто учиться в суворовском училище, где так все строго, но Берендеев прервал ее:

– Ниче, я сам служил, пусть и он теперь послужит. Тем более, что в суворовском училище, это не то, что в армии!

– Так кто такая Белянка? – снова подступилась Берендеева.

– Какая Белянка?

– Ну, которая звонила.

– Это не она, а он. – презрительно фыркнул Берендеев. – Мастер в бригаде. Фамилия у него такая – Белянка. А так он мужик.

Впрочем, как ни выкручивался Берендеев, но через пару месяцев вынужден был-таки признать – да, есть у него в Москве женщина. Но не какая-то там любовница-вертихвостка, а любимая, которая предназначена ему самою судьбой в половинки. Говоря это, Берендеев тяжко вздыхал и даже смахивал с глаз слезы – ему нелегко было оставить в прошлом большой ломоть своей жизни, жену, сына. Но его манила столичная жизнь – хорошие заработки, и житье с москвичкой, с которой он познакомился на сайте знакомств и занес ее в телефон под названием Белянка, поскольку та была блондинкой.

Неопределенность в семейной жизни Берендеевых продолжалась с полгода: Берендеев то приезжал, то уезжал, то говорил, что одумался и вернется в семью, то заявлял, что вот уедет и уж больше никогда не вернется.

Закончилось все тем, что он не вернулся. Но не потому, что обрел новое счастье с Белянкой, а потому, что во время бури был прикончен упавшим деревом, а спустя неделю – закопан в поле за московским кладбищем, как неизвестный.

Конечно, у Берендеева было немало родственников: жена, сын, наконец, возлюбленная Белянка, большое число товарищей по труду. Все они или во всяком случае значительная их часть, несомненно, приняли бы участие в траурной процессии, торжественно предали бы Берендеева земле и устроили бы ему поминки. На поминках, пожалуй, были бы пролиты слезы, велись бы разговоры о превратностях судьбы – вот же, дескать, как бывает в жизни – какое-то дерево погубило цветущего мужчину. Словом, много хорошего было бы сказано о Берендееве, и со временем ему поставили бы и памятник на кладбище.

Но, увы, увы – человек, имевший семью, любовницу, родственников и верных трудовых товарищей, не говоря уж о фамилии, имени и отчестве в паспорте, был закопан как никем незнаемый. А все только потому, что в ту минуту, когда дерево погубило Берендеева, спешившего в магазин за сигаретами, неподалеку оказался не нравственный и

совестливый гражданин, а нетрезвый и беспринципный проходимец. Не убоявшись бури, он первым добрался до раздавленного и взял из его карманов телефон и бумажник, полагая, что они тому уж более не потребуются. А потому-то Берендеева никто уже не мог опознать.

Белянка не забила о пропавшем своем возлюбленном тревогу, поскольку решила, что Берендеев, с которым она как раз накануне поругалась, вернулся в свою провинцию к жене, жена – что он окончательно ее оставил и стал жить с любовницей в Москве, а трудовые товарищи поспрашивали друг у друга – куда это мог подеваться Берендеев, да и махнули рукой – если он куда-то подевался, значит, так тому и быть. А на том месте, где его закопали, была поставлена табличка, но она мало, о чем могла сказать. На ней было несколько цифр. 7,5,3 и еще какая-то неопределенная, по причине того, что ее размыло дождем. А еще на табличке была некая палочка, означавшая то ли дробь, то ли что-то другое.

***

А и не было никого дела жуку, гревшемуся на речной тростинке в заводи, до того, что происходило на берегу. Меж тем этот берег представлял собою подобие сцены, только в отличие от театральной – покатую и многоярусную. На авансцене ее находилась Берендеева в раздельном купальнике. Она стояла по колено в воде, со звездой на предплечье – то ослепительно сияла на солнце припухлость, образовавшаяся на том месте, где в детстве ей сделали прививку от оспы. Берендеева была задумчива, слушала стук молотка – это Бочкунов, ставший ее гражданским супругом и представленный приехавшему на побывку сыну дядей Вовой, чинил с ним забор на даче. «Поладит ли он с сыном? – размышляла она.

На втором ярусе прибрежной сцены находился некто, похожий на состарившегося енота-переростка, которому по какому-то недоразумению взбрело в голову напялить на себя человеческую одежду и читать журнал. Время от времени этот некто отвлекался от чтения и пускал по бережку беспокойный взор – тут ли внук, не утонул ли он по оплошке в речке, не ест ли опрометчиво песок или какие-нибудь несъедобные коренья? Эти опасения были напрасны – его внук, мальчик лет пяти, был всецело занят тем, что строил козни еще более мелким существам, обитавшим в бережной траве – кому-то из них он деловито отрывал крылышки, кому-то лапки, кого-то сгонял палкой с кочки, а некоторых, вдруг разгневавшись, растаптывал своими маленькими ножками.

На следующем ярусе «сцены» лежала дама лет пятидесяти в синем закрытом купальнике. Всеми частями своего тела, даже и теми, что были закрыты, она пыталась поймать лучи вечернего солнца. Глаза ее были тоже закрыты, а лицо имело то восторженно-испуганное выражение, которое бывает у высыпающего мусорное ведро в холодильник соседа по коммунальной кухне. С одной стороны, конечно, восхитительно вот так дерзко, со смаком отомстить соседу за какую-нибудь обиду или просто покуражиться над ним, а с другой стороны все-таки боязно – а ну, как в этот самый миг сосед войдет на кухню? Вдруг у него в руке будет, например, молоток, которым он намеревался прибить какой гвоздь?

Еще выше, по берегу, прогуливалась парочка – парень с девицей. Они делали вид, что любуются природой, а на самом деле высматривали какую-нибудь ложбинку, или кусты, в сени которых можно прилечь. Далее сцена уходила далеко вглубь, открывая вид на дачные домишки, торчавшие из кустов и далее – на деревушку, воткнувшуюся когда-то в холм и расплескавшую вокруг себя дерева. Там бездельно летали тихоходные длиннохвостые птицы, чем-то утробным похожие на тех деревенских лентяев, которые лет сто назад раскулачили здесь трудящихся мужиков и затем пропили их имущество.

И наконец, еще выше находилась верхняя часть этой сцены. До каких пор она простиралась, сказать затруднительно. Тем не менее, можно отметить, что она была ослепительно голубая, украшенная белыми облаками и быстрыми серпами ласточек.

…Что-то громко шлепнуло – это мальчик, которому надоело воевать с мелкой живностью на берегу и бродивший теперь у кромки реки, бросил в воду камень. По заводи побежали круги, облизали ноги Берендеевой и сорвали с тростинки рыбам на корм жука. Где-то на дачах заиграла музыка, облака поменяли направление и полетели, как будто быстрее.

– Не балуй! – прикрикнул на внука состарившийся енот-переросток, вскинул голову от журнала, посмотрел на Берендееву и, сказав что-то вроде «кхе-кхе», велел внуку собираться домой. Внук заныл, но человек-енот решительно ткнул пальцем в сторону Берендеевой и заявил:

– А не пойдешь домой, так я тебя вот ей отдам! Хочешь?

Мальчик исподлобья глянул на Берендееву и поплелся за дедом.

С их уходом прибрежная сцена опустела. Не было там уже ни прогуливавшейся парочки – вероятно, она нашла для себя удобную ложбинку, загадочным образом куда-то исчезла и дама в синем купальнике. Только что отдавалась лучам солнца и вдруг пропала, точно провались под травку. Впрочем, такое нередко случается с актерами второго плана – ходят по сцене, бросают реплики, а потом вдруг пропадают. Причем таким образом, что зритель этого совершенно не замечает. Разве что только где-то мерцает в его памяти, что они, вроде как, только что тут были и что-то такое говорили.

Да что с актерами – так со всяким человеком случается: живет-живет, а потом р-раз и нет его на свете. И самое главное – что как будто и не было никогда. Не было, да и все. А то, что ходил он работу, плодил детей, горевал, радовался, фамилию и имя имел – это только казалось, смутным сном было.

…Берендеева сделала несколько шагов в реку и остановилась, разделенная ее поверхностью на две почти равные части. Верхняя была надводной, а нижняя – подводной. К подводной части Берендеевой сунулись было рыбы в надежде на поживу. Но какую поживу могли они отыскать на ее ногах, отполированных бойким Бочкуновым и под водой более похожих не на человеческие конечности, а на могучие столбы света, густо изливавшиеся с небес и упиравшиеся в дно. Берендеева сделала еще шаг, и рыбешки, невидимые людьми и безымянные, как Бочкунов, порснули в разные стороны.

Чертова баба

Чертова баба

Александр Козлов икал, и, чтобы перебить это икание, прикладывался к фляжке с водкой. Пассажиры электрички, ехавшие рядом с ним, вели себя в соответствии со своим жизненным опытом и темпераментом: кто делал вид, что безмятежно спит, кто – что усердно читает, и только сидевшая напротив пенсионерка время от времени возмущалась. Дескать, как это выпивших людей допускают в электрические поезда.

– А почему бы и не допускать? – отвечал Александр. – Я ведь порядок не нарушаю.

– В общественном транспорте пить воспрещается! – пенсионерка бесстрашно выпучивала на Александра глаза.

– Отвянь, карга старая, – отвечал Александр.

– Это я-то карга?

– Ты.

– А ты… ты… ты пьянь!

– А законом пить не запрещено, – снисходительно говорил Александр, находившийся в превосходном расположении духа – он ехал, как выразился бы в стародавние времена романист, к возлюбленной, чтоб предложить ей свою руку и сердце.

С возлюбленной этой, бухгалтершей Мариной, он познакомился в Интернете, потом они три раза встретились, шесть… нет, семь раз переспали. Не сказать, что Александр был очарован Мариной, этой толстомясой вдовой, к тому же еще и пахнущей канцелярским клеем. Однако ж Александру хотелось на ней жениться. Сам он жил в поселке, где никакой работы не было. А в городе работа была. Так почему бы и не жениться на начавшей уже стареть бухгалтерше, даже если она и пахнет клеем?

Александру всю жизнь не везло: то с работы выгонят, то очередная жена сбежит, то нетбук пивом обольется, а потом бегай, ищи, кто его, стервеца, починит. Одним словом, сплошная невезуха.

А женитьба на крепко стоявшей на ногах в жизни и мягко лежащей в постели бухгалтерше обещала новую жизнь. И плевать, что начало этой жизни оказалось приправлено икотой и нападками пенсионерки.

– Фу, фу, как гадко пахнет! – с отвращением поглядывая на Александра и морщась, говорила та.

– Да от меня-то нормально пахнет, – усмехался Козлов. – Ты себя лучше обнюхай.

– Фу, фу, падалью пахнет!

– Да это ты падаль! – взвился, наконец, Александр. – Вот пристала, карга! Нет бы дома сидеть!

– Сам сиди дома, позорник! – вскипела пенсионерка.

– Вот же гадина!

Пенсионерка гневно разула щеки и, позабыв про преклонные свои годы, выпустила когти. До рукопашной, впрочем, не дошло – по счастью, в вагоне показались контролеры, а за ними – и полицейские.

– Чертова баба! – кричал Александр, когда те уже вели его под руки.

– Ты лучше на себя посмотри! – потрясала ему вслед кулаком пенсионерка. – Еще и власть ругал, собака!

В кутузке Козлов пробыл до вытрезвления, а когда был выпущен, отправился к Марине, чтоб предложить ей свою руку, сердце и шоколадку, купленную в ночном киоске на все оставшиеся деньги.

– Что так поздно? – спросила бухгалтерша, открыв дверь.

– Да так, дела подзадержали, – с важностью сказал Александр, проходя в комнату и принюхиваясь к запахам из кухни.

– А ко мне, как раз мама приехала. С тобой познакомиться.

– Что ж, рад буду… – сказал Козлов и осекся: с радушной улыбкой из кухни выходила та самая чертова старуха из электрички.

ТРИ СВЕЧИ

ТРИ СВЕЧИ

– Дайте мне свечку! – сказал Виктор Делеорович.
– Вам какую? – спросила свечница.
– Самую большую! Вон ту! Куда поставить за здравие?
– Можно Пресвятой Богородице или – Святому Архиерею. Он помогает от недугов. Можно и записку за здравие подать, напишите имена, – свечница хотела передать мужчине бумажку, но он не взял. Только мотнул головой:
– Анна! Напишите Анна!
– Только одно имя?
– Одно. Анна!
И так это имя он произнес, что свечнице стало ясно: жизнь женщины, носящей его, висит на волоске и если оборвется этот волосок, то закончится и жизнь этого мужчины. Он был немолод, но вполне еще крепок, однако так произнес это имя, что стал похож на огонек в лампадке, когда в ней кончается масло и она мигает, готовясь погаснуть.
Виктор Делеорович взял свечку и направился, куда ему указала свечница – в угол, где стояла серебряная рака Святого Архиерея. У ступенек перед ракой была небольшая очередь. Он встал в очередь и посмотрел на табличку, где рассказывалось о жизни и мученической смерти Святого Архиерея в тюрьме.

…Он поднялся по ступеням к мощам святого и ткнулся губами в холодное серебро крышки:
– Это моя единственная дочь, больше никого нет на свете, – жарко зашептал Виктор Делеорович в серебро. – Святой Архиерей, помоги! Пусть она живет! Хоть какой, но пусть живет! Прошу тебя, помоги! Только пусть живет!
Он спустился вниз и отошел в сторонку, подальше от людей. Глаза его были как прибрежные речные камушки, которые только что накрыла и ушла восвояси волна от случайного катерка.
Виктор Делеорович сжал кулаки – ему вдруг вспомнилось самодовольное лицо молодого врача, говорившего, что никаких серьезных проблем со здоровьем у его дочери нет, что недомогание – всего лишь осложнение после гриппа. Потом в памяти возникли виноватые лица других врачей, говоривших, что медицина в случае с его дочерью бессильна и что ее теперь может спасти только чудо.
Немного постояв, Виктор Делео­рович подошел к свечнице и купил еще две свечи.
Одну он поставил за упокой родителей. Перекрестился за мать, которая ушла из жизни лет пять назад, за отца, лицо которого он почти уже не помнил, но который наградил его необычным отчеством, расшифровывающимся как «десять лет октябрьской революции».
Он смотрел на желтую каплю огня над свечой и по крупицам пытался восстановить в памяти облик родителя. 
Почему-то вспомнилось, как они с ним были на чьих-то похоронах на кладбище, и по этому случаю отец стал искать могилу своего отца, деда Виктора Делеоровича. Отец тогда говорил, что тот был полезным обществу, уважаемым и вообще хорошим человеком.
– Вон вроде бы там был похоронен, – сказал отец и повел рукой на кучи мусора. – Эх, сколько времени прошло, теперь уж и могилу не найти. Столько людей мрет.
Могилу деда, которого Виктор Делеорович видел только на пожелтевшей фотографии в семейном альбоме, они в тот раз так и не нашли. А больше и не искали. Но на фотографии в альбоме дед глядел соколом, и это внушало к нему уважение.
Виктор Делеорович не знал, что его дед был одним из палачей, истязавших и убивавших в тюрьме Святого Архиерея, что вместе с ними дед перевез тело святого на другой берег реки, и в предрассветной мгле закопал в мерзлой земле.
Ничего этого Виктор Делеорович не знал. Он только смотрел на огонь свечи и просил своих близких, ушедших в мир иной, замолвить словечко перед Господом за Аннушку, за ее выздоровление.
Хор в церкви тихо пел:
– Жертва вечерняя. Услыши мя, Господи.
Последнюю третью свечу Виктор Делеорович с благоговением поставил пред иконой Богородицы с младенцем Иисусом.
Еще немного постояв в храме, Виктор Делеорович перекрестился и вышел.

Змея

Змея

Иван Сергеевич Панаев был печален, как карп, которого поместили на продажу в аквариум рыбного магазина. Даже лицо его было с унылой темной зеленцой, как шкура карпа, словно пенсионер переживал, что его тоже продают. Однако ж в отличие от карпа он был в куда более выгодных условиях – находился не в бассейне, а в собственном доме, за столом на кухне, а супруга его Вера Петровна крутилась у скворчащей плиты. Иван Сергеевич с внуком Ванечкой только что вернулся из поездки, и Вера Петровна готовила им ужин.

Внук Ванечка, едва войдя в дом, отправился в свою комнату, где уселся за компьютер, а Иван Сергеевич покорно сидел на кухне, рассказывая, как прошла поездка, и время от времени вздыхая.

– Что же тебя все-таки беспокоит, Ваня? – наконец, спросила его Вера Петровна.

– Да так…. Ничего особого… – с тяжким вздохом ответил тот. – Нормально, съездили, документы ванечкины в вуз отдали, все, что намечали, сделали.

– А что ж ты так вздыхаешь?

– Да так… пустяки.

– Какие ж пустяки?

– Да, когда ехали назад, девица одна вела себя вызывающе.

– Как это?

– Она ехала с нами в одном вагоне, вместе со своей бабушкой… И так она с ней паскудно обращалась… совсем ее зашпыняла. Я бы и не слушал, да куда денешься – сзади они сидели, все слышно. До сих пор противно!

– И как же шпыняла?

– Да по-разному… – Иван Сергеевич поморщился, точно от боли. – То говорит, зачем ты села рядом со мной, лучше б – куда подальше ушла, на другой ряд, а то, дескать, слушать тебя – мука! Представляешь – она возмущалась уже даже тем, что бабушка ее рядом с ней посмела сесть. А бабушка-то – Божий одуванчик: личико с кулачок, очочки блестят…

– А внучка какая?

– Старшеклассница, лет шестнадцать. На вид обычная, а на самом деле – настоящая змея.

– Да уж, – Вера Петровна печально покачала головой. – Бывают же такие…

– И ведь, что бабушка ей ни скажет, она только шипит в ответ! – с возмущением продолжил Панаев. – Это не так, то не так!

– Да-а-а, – не дай Бог такую-то вот внучку, – Вера Петровна вздохнула.

– Точно!

Иван Сергеевич вознамерился было пуститься в дальнейшие рассказы о девке-змее, но супруга посоветовала ему не принимать все так близко к сердцу.

– Пойди лучше пока полежи, – сказала Вера Петровна. – а я уж скоро на стол накрою.

Иван Сергеевич досадливо махнул рукой, поднялся и отправился в комнату.

Тем временем на кухню явился внук Ванечка.

-Ба, дай поесть! – попросил он.

– Обожди, чуток, – сказала Вера Петровна. – я позову тебя с дедом.

– А где дед? – поинтересовался Ванечка.

– Ушел в комнату, лег. Переживает.

– Чего это он переживает? – удивился Ванечка.

– Рассказывал сейчас про девицу, которая ехала с бабушкой сзади вас. За молодежь деду стало обидно, за таких вот девиц, как та!

– А что обидно? Нормальная была девица.

– Да разве нормальная внучка будет так с бабушкой обращаться!

– Как это она обращалась? – удивился Ванечка. – Очень даже хорошо она обращалась для такой-то бабки!

– Какой это такой?

– Да эта бабка была просто сумасшедшая! – воскликнул Ванечка. – Такой бред несла….

– Бред? – Вера Петровна на мгновенье остолбенела. – Бабка, а не внучка?

– Конечно, бабка! – с жаром воскликнул внук. – Она все к внучке своей приставала. Уж даже я едва это терпеть мог, не то, что внучка. Представляешь: то говорит, «твоя мать специально тебе орехов в дорогу дала, чтоб я их не съела! Знает, дескать, твоя мать, что у меня зубов нет, вот потому и дала тебе орехов, а не пирог! Голодом хочет меня извести! – тут Ванечка быстрым взглядом окинул стол. – И все вот такую же пургу несет и несет, несет и несет. Я удивляюсь, как у внучки хватало терпения слушать ее!

– А вот дед твой говорил совсем другое… Что это внучка несносная!

– Дед… – Ванечка усмехнулся. – Да он толком и не слышал, о чем они сзади говорили. Это я все слышал. А дед попросил у меня наушники, и радио слушал. А старуха всю дорогу до внучки докапывалась!

– И что ж еще говорила? – Вера Петровна уперла руки в бока.

– Да все пилила и пилила. То говорит «я сначала о дочери заботилась, потом вот о тебе… И ни слова благодарности мне в ответ… Теперь лучше для себя поживу! А внучка ей: «да живи для себя, кто же тебе мешает»!? А бабка все не унимается: «знаю, говорит, что ты больше всего хочешь! Хочешь, чтоб я на тот свет убралась». А эта ей: «да ничего такого я не хочу». А бабка все свое гнет: «Нет, ты хочешь моей смерти, я знаю, знаю»! И ты, и твоя мать этого хочет! И так всю дорогу с такими разговорами к ней лезла! Уж я от злости едва не взвыл! Я раньше думал – таких злобных старух просто не бывает!

Тут Ванечка прицелился глазом к пирогам на подносе.

– Куда? Стой! – воскликнула Вера Петровна.

Но было поздно – Ванечка уже схватил с подноса пирог.

– Ешь здесь! – скомандовала Вера Петровна.

И опять поздно: внук ее, уплетая пирог, уже спешил в свою комнату.

Железный ящик

Железный ящик

Если разорвать пакетик с супом, то можно в нем увидеть несколько оранжевых кусочков. Это морковь. Для того, чтобы суп пах морковью. А может, для того, чтобы сплошное белое варево, именуемое супом, было веселее есть. Все-таки чего-то светится, как огонек в заснеженном февральском поле.

Мама аккуратно отделила морковинки и поставила их варить в отдельной плошке.

– Зачем, мам? – спросил Алешка.

– Тебе нужны витамины. На базаре дорого. А я приправлю луком, картошка у нас есть. Вот отличный суп и получится. Пальчики оближешь.

– А ты?

– А я себе из пакета сварю. Мне витамины уже не нужны.

– А что, Сергей Сергеевич вчера не приходил?

– Не приходил.

– А чего ж он не приходил? – губы Алешки покривились.

– Не приходил и все. Может, в командировку уехал.

Алешка помолчал, посмотрел на мать, потом встал и вышел на улицу.

– А уроки? – мать крикнула это вдогонку, забыв, что учебный год закончился неделю назад.

На улице Алешка увидел одноклассницу Горностаеву. Она была самой высокой в классе и, чтобы приуменьшить свой рост, сутулилась и никогда не распрямляла до конца ноги. За это ее прозвали кикиморой. У кикиморы родители были то ли рэкетирами, то ли коммерсантами, и однажды Алешка видел, как она купила себе бусы в комке за пять тысяч.

– Привет, кикимора!

– Здорово, дохлятина, – сказала Горностаева, не сбавляя ходу на своих полусогнутых.

Алешка поднял камень, подбросил его пару раз на ладони, глянул на удаляющуюся спину одноклассницы, плюнул и пошел в противоположную сторону. Не дойдя до перекрестка, он свернул, потому что там стояла команда Сыча. Встреча с ней не сулила Алешке ничего хорошего. Однажды они заставили его вместе с другими “рабами” полдня мыть иномарки возле гостиницы, потом забрали почти всю выручку и надавали пинков.

Чтобы не попасться сычевцам, Алешка нырнул в переулок и вышел к центру города. Здесь в старом кирпичном здании располагалась типография. Для некоторых подростков она стала доходным местом. В типографии розовощекий веселый дядька, всегда пахнущий вином и дорогим одеколоном, задешево продавал всем желающим газеты с бесплатными объявлениями. Эти газеты можно было весьма выгодно перепродать в людном месте. Алешка торговал газетами два раза. В первый раз он наварил неплохо. А во второй раз успел продать всего-то две газеты.

– Сколько-сколько стоит эта газета? – спросил его поддатый мужичок лет тридцати.

– Пять рублей.

– Пять? – удивился мужичок, глянул на улыбающегося парня, с которым и подошел вместе, и так заехал Алешке в глаз, что фингал не проходил целую неделю.

– Теперь будешь знать, как гоняться за легкими деньгами, – сказала мать, увидев

сына, потом она ушла на кухню и там тихонько, чтобы он не слышал, заплакала.

Но не все так плохо было в этой жизни. Например, посередине города текла река. Берега ее были усеяны битыми бутылками и загажены нечистотами, но все-таки Алешка сумел отыскать один тихий уголок, где можно спокойно искупаться и посидеть меж валунов, наблюдая за быстрым бегом вод и беспечными парусниками. Как хорошо было бы поплавать на них вместе с загорелыми людьми, умело управлявшими парусами. А еще в городе был удивительный дом. Из-за ажурной кирпичной стены и ухоженных деревьев мерцали нежным серебром его замысловатые крыши. А над ними возвышались стройные трубы, из которых никогда не шел дым, даже в холода.

Говорили, что этот трехэтажный дом имеет столько же этажей вниз. Но что там внизу, никто не знал. В этом чудесном доме, выстроенном, словно по мановению волшебной палочки, среди деревянных развалюх, жила хозяйка коммерческого банка Золотова Александра Ивановна. Ходили слухи, что лестницы в ее чудесном замке были сделаны из чистого хрусталя, перила – из серебра, и что на каждом лестничном пролете стоят слуги в лиловых фраках и с факелами.

Конечно, про лестницы, перила и слуг с факелами редко кто верил, но то, что этот замок великолепнее всех других замков и особняков, выстроенных за последнее время в городе, было всем очевидно. По утрам из двора замка выезжал шикарный лимузин с затемненными стеклами и в мгновение ока скрывался за поворотом проспекта.

Алешку, как, впрочем, и многих других, живших поблизости, чрезвычайно занимал и сам замок, и его таинственная хозяйка. Но проникнуть в чужие тайны невозможно, если их охраняют такие охранники. Могучие, как рев льва из заезжего зверинца. С глазами стрекоз – откуда ни подойди, сразу увидят. Кажется, что в твою сторону он вовсе и не смотрит, но косточками чувствуешь – он тебя насквозь пронзил.

Алешка представлял хозяйку замка громадной бабой с задницей в три обхвата, с кирпично красными щеками и белесыми выпуклыми глазами, которыми она видит все сразу. Вроде директрисы овощного магазина, стоявшего напротив его дома. Впрочем, что такое овощной магазин по сравнению c шикарным банком, обставленным со всех сторон блестящими лимузинами? И если уж директриса магазина такая, то какой же должна быть банкирша? Конечно, Алешка был не настолько глуп, чтобы считать, что размеры человека соответствуют занимаемому им положению. Но все-таки, когда он пытался представить банкиршу, то первым делом в глазах вставала директриса овощного магазина, и у Алешки начинало сосать под ложечкой. Тогда он пытался представить банкиршу тощей злой старухой, беспрестанно подводящей дебеты с кредитами и ледяным голосом отдававшей приказания подчиненным. Но почему-то в такую банкиршу верилось меньше. А может, эта самая Александра Ивановна и не человек вовсе, а какой-нибудь оборотень? Кто знает, что она делает в своем замке? Может, она превращается, например, в сову или зигзицу и летает, тайно все разузнавая, и оттого у нее так хорошо идут дела. Ведь невозможно представить, что у обычного человека может быть такой замок, столько денег и охранников. Ведь должна же быть какая-то разгадка?

Не дойдя до типографии, Алешка обошел переулками торговую площадь и направился к замку банкирши.

Неподалеку от него рос тополь. Взобраться на дерево было бы минутным делом,

если бы не охранники и не телекамера, установленная на стене замка. Алешка постоял у тополя, поковырялся ногой в его корнях, а потом, как бы между прочим, залез на первый сук, потом на второй. Странно – на него никто не обратил внимания. Алешка быстро дополз до середины дерева и затаился в листве.

Там он провел, наверное, больше часа, разглядывая обустройство дворика, стриженые кусты, немногочисленные стрельчатые окна замка, странно оказавшиеся ему вровень. Трудно сказать, сколько бы еще времени он просидел на дереве, если бы к воротам не подкатили два лимузина банкирши. Въехав во двор, они мягко остановились. Из первого вышли черные охранники. Один из них отворил блеснувшую дверь второго лимузина. Оттуда вышла молодая стройная женщина в элегантном платье. Светлые ее волосы были похожи на гриву молодой львицы.

Алешка вытаращил глаза – неужели это та самая таинственная банкирша? Почему-то особенно его поразило то, что у нее была красивая загорелая шея, как у манекенщиц из иностранного журнала.

Женщина упругими быстрыми шагами подошла к дверям замка, и они сами собой перед ней раскрылись. Теперь уже сомнений быть не могло – эта красавица – та самая банкирша. Не помня себя, Алешка сполз с дерева и поплелся к дому. Он совершенно не обратил внимания на Горностаеву, сидевшую на скамейке и злобно заблестевшую при его появлении глазами. Дома он съел морковный суп, машинально отвечал на вопросы матери, а потом лег.

– Ты не заболел? – спросила мать.

Алешка ничего не ответил, а к вечеру ушел на улицу. Он дождался, когда загустели, как глаз дремлющей лошади сумерки, и пробрался к забору, за которым располагалась городская оранжерея. Подставив чурбан, он перемахнул через забор и по металлическому каркасу поднялся на оранжерею. Где-то раздался короткий лай собаки, но Алешка уже успел снять стекло и нырнул вниз. Он оказался в дивном саду спящих роз. Отсюда не было видно ни луны, ни звезд, и только прохладные листья – наверное, такие же склоняются к роднику с живой водой – касались щек при каждом его шаге.

Через полчаса Алешка шел к реке с громадным букетом роз. Он шел той походкой, какая бывает у влюбленного юноши, идущего встречать рассвет с любимой.

Чтобы розы не завяли, он положил их в тихую воду и всю ночь просидел над ними.

А утром он постучал в ворота замка. Их открыл охранник.

– Тебе кого? – спросил охранник, посмотрев сначала Алешке в лицо, а потом – на розы.

– Я к Александре Ивановне.

– А ты от кого?

– Я сам, я ни от кого, – сказал Алешка.

Через некоторое время двери особняка раскрылись, и оттуда вышла Александра Ивановна. Ее ждал лимузин с открытой дверцей и озабоченным человеком возле.

Александра Ивановна приостановилась и посмотрела на Алешку.

– Это от кого, мальчик? – спросила она и залюбовалась букетом.

– От меня, – сказал Алешка.

– Какие прекрасные розы! Прелесть! – Александра Ивановна взяла букет, вдохнула и под глазами у нее вдруг обозначились морщинки. – Как тебя зовут?

– Алеша.

Александра Ивановна достала из сумочки бумажку:

– Спасибо, Алеша!

Он вышел за ворота замка, медленно дошел до перекрестка и посмотрел на бумажку – десять долларов.

***

Анатолий Иванович Дорофеев, высокий старик в изношенном костюме, купил бутылку молока и подошел уже к своему дому, когда увидел на тротуаре странную бумажку. Анатолий Иванович поднял ее и приблизил к бессильным глазам. “Десять долларов” – прочитал старик и пошевелил желтыми усами, от которых всегда пахло кислыми щами и дешевым табаком.

Придя домой, он долго изучал находку, а потом достал из-под кровати небольшой железный ящик. Там хранилось пенсионное удостоверение Анатолия Ивановича, медаль за выслугу лет, сберегательная книжка, всевозможные справки и квитанции, а также Почетная грамота с расплющенным на ней когда-то комаром. Вынув все это, Анатолий Иванович положил десять долларов на дно ящика, а сверху – все прежнее содержимое. Затем он задвинул ящик под кровать и отправился на кухню, где в задумчивости сел на стул.

***

А Алешка пропал. Сколько его мать ни обращалась в милицию, там только разводили руками.

Мания величия

Мания величия

рассказ

Любую, для всякого другого непомерно горячую вещь, Сашка Савин мог запросто взять голыми руками. Будь то раскаленная в духовке утятница или скоба кипящего чайника, Савин хватал их и не морщился, ведь он много лет проработал в горячем цехе кузнецом-штамповщиком, и руки его привыкли к раскаленному металлу.

Впрочем, будучи огнестойкими, руки его не смогли отразить атаку хорошо выбритых мужчин, которые выскочили из сверкающего лимузина, чтобы научить его, Савина, мухой перелетать через дорогу и не мешать ездить таким лимузинам.

Савин стойко сражался, но все-таки пал в придорожную льдистую лужу.

Лимузинники уехали, а прохожие сокрушались, глядя на выбравшегося из лужи и кое-как побредшего прочь Савина.

Жена встретила его проворными руками, стаскивающими грязную одежду и горестными вздохами.

– С кем пил? – спросила жена.

– С Серегой. Цех на бессрочку закрыли.

Вскоре голый Савин пал на кровать, и жена омыла его раны раствором марганцовки, прижгла йодом.

Первую часть ночи Савину ничего не снилось, и не чувствовалось, а под утро стало казаться, что голову его и тело терзают адские когти. Кое-как Сашка выбрался из кровати и оглядел себя в зеркало неподбитым глазом. Подбитый же так заплыл и посинел, что было непонятно – что там под заплывами – глазное яблоко или яйцо всмятку. Он раздвинул ноющими пальцами кожу и, убедившись, что все-таки глазное яблоко, пошел на кухню пить воду.

Проснулась жена. Наступило солнечное утро. Потом – нескончаемый солнечный день. Савин лежал с мокрой тряпкой на голове, стиснув зубы.

На работу не нужно было идти – цех-то закрыли. В этом была и отрада, и печаль. Отрада в том, что не нужно идти ковать с подбитым глазом, а печаль в том, что Савину теперь неоткуда было взять средств к существованию. Не было их и у его жены, Веры Савиной. Фабрику, где она трудилась крутильщицей, новое время прихлопнуло, как прихлопывают досадливого комара. С тех пор Вера Савина хлопотала о субсидиях и смотрела по телевизору сериалы. В общем, маялась.

Детей у Савиных не имелось. Как определил врач, семя у Сашки было мертвым.

– Вы где служили? – спросил врач. – На радиорелейных станциях? Ну, вот, видимо, поэтому.

Как ни старался, сколько ни сбрасывал семени Сашка в лоно супруги, детей не получалось. Ветвь Савиных заканчивалась на нем, последнем мужчине их рода. А Вера только хорошела, полнела и румянилась. Глядя на нее, Сашка почему-то вспоминал, как лакомился в деревне у бабушки, когда та была еще жива, на сельском кладбище вишнями. Над могилами они были особенно сладкими.

Лежа на боку и пуская вонючий дым сигареты в стену, Сашка думал, что хорошо было бы продать на базаре остатки того, что он когда-то утащил с завода. Но все, хоть сколько-нибудь ценное из этого, он уже продал. Осталась лишь мелочевка, за которую и кусок хлеба не выпросишь.

Конечно, можно было переплыть море, нырнуть в многоголосье жарких турецких базаров, привезти оттуда товаров и втридорога продать их здесь. Или проткнуть под задремавшей акацией хозяина кожаного серьезного кошелька, где прячутся от посторонних глаз бледнозеленые всемогущие существа.

Много чего еще можно было сделать Савину, если бы не был он кузнецом с воловьей кожей на ладонях и нежным, как собачий язык, сердцем.

Долгие думы рождают все новые мысли и убивают решимость. Однако с Савиным этого не произошло. На четвертый день рано поутру он вышел из дома в черных очках от солнца, чтоб фингала не было видно и вернулся лишь после обеда.

– Загорать что ли ходил? – усмехнувшись, спросила жена.

Сашка достал из кармана пакетик и сказал:

– Решил заработать.

– Этим пакетиком что ли? Устроился бы на работу какую, в занятость сходил бы.

– Скамейки в парке красить?

– Говорят, там подъемные на малый бизнес дают.

– Да там бумаг целую кучу надо оформлять, дебет-кредит, бухгалтер опять же нужен. Я другое решил. На первое время буду у восточного моста рыбу ловить. И нам хватит, и на продажу, пожалуй, выкрою. Вон Серега-то ловит. А летом – грибы и ягоды.

– А в пакетике-то что? Золото что ль? – ухмыльнулась Вера.

– Почти угадала – семена капусты. Выращу рассаду, продадим на базаре. Я ведь огородницкое дело помню.

Вера молча пошла перешивать свое старое платье, а Сашка достал чайное блюдце и аккуратно положил в него мокрую тряпочку с семенами. Блюдце он установил на подоконнике в комнате, глядящей на восток. Впрочем, в квартире Савиных и была только одна эта комната.

ххх

… Однажды утром Сашка увидел, что зернышки проклюнулись. Тогда он твердой ногой наступил на дорогу и опрокинул на себя синее пространство с примерзшими к земле лужами, с горизонтовой дымкой, с четырехгранным стержнем электрички, медленно вползавшем в распоротый чехол перелесков. Так весело и легко у него это получилось, что один из трех китов на другой стороне земли с любопытством прищурился.

В первой же деревне, оказавшейся на пути, Савин подошел к покосившейся назад, будто намеревавшейся встать на дыбы избенке. Стучать не потребовалось: хозяйка, восьмидесятилетняя старуха, прозывавшаяся Пелагеихой, заметила чужого, когда тот только еще свернул с большака и направился к ее дому. Она приоткрыла дверь и опасливо посмотрела на зеленое подглазье Савина.

– Здравствуй, бабушка, – сказал Савин.

В ответ Пелагеиха прошамкала что-то вроде приветствия и выдвинула вперед ногу, обутую в серый валенок и черную галошу.

Сашка вкратце изложил свой план выращивания и продажи капустной рассады и пообещал хозяйке в случае успеха предприятия пятьдесят процентов от выручки.

Пелагеиха совершенно не поняла речи, но вышла-таки на крыльцо полностью. Сашка рассказал о своем замысле еще раз, потом еще и начал уже сердиться на непонятливость старухи, как та неожиданно сказала:

– Дак ты ладишь угород копать? Копай. Все одно землица-т пропадат.

Пошли на огород. Он был уже не первый год в запустении. Вдоль забора – чехарда старой и молодой малины, там и сям расползшиеся без подпорок лапы крыжовника и смородины, сломанная яблонька – в конце.

– Сил уже нет на угороде работать, – сказала Пелагеиха.

Для себя она сажала лишь несколько грядок среди дичавшей земли.

Савин с охотой принялся за работу. Сначала вскопал землю для грядок хозяйки, а потом другой участок, соразмерный с его представлениями о куске хлеба для жены и себя.

Домой он возвратился загадочно улыбающийся, с прилипшими ко лбу волосами.

– А чего далеко так ездил? – удивилась Вера, выслушав его рассказ. – поближе мог бы найти огород, если уж такая блажь пришла.

– Где ж в городе найдешь пустующую землю? Может, у хозяев особняков попросить участок в аренду?

– А ты бы прямо у подъезда рассаду свою сеял, – в глазах жены полыхнуло похожим на веселье.

На следующий день Савин делал гряды. От каждого крепящего удара лопатой они упруго содрогались, однако, никуда не сдвигались, подобно душе провинциала, когда до его ушей доходит известие о каком-нибудь перевороте в столице.

Вот и капустное живое семя запущено в землю, остается ждать.

Через день стал наведываться Сашка к Пелагеихе. Чаще ходил пешком – денег на автобус не было. Помогал бабке по хозяйству и долго сидел у грядок на корточках, покуривая.

Пожелтело подглазье Савина, а земля зажглась зеленым. Еще через неделю капустная рассада уже стояла плотными тугими рядами, готовая к продаже.

– Эва, как на подбор, – похвалила Пелагеиха, кивнув под ноги Савину, возвышавшемуся над изумрудным прямоугольником.

ххх

…Соображая, на какого размера куски нужно рвать газеты, чтобы заворачивать в них по одиннадцать – одна на всякий случай, впридачу – рассадинок, Сашка подошел к автобусной остановке. На отполированной дождями и ягодицами бревне сидели два местных мужичка. Оба были в синих пэтэушных пиджаках с золотыми пуговицами, оба крепенькие, жилистые. Один – в бейсболке, другой – в картузе.

– Извини, земляк, это ты к Пелагеихе ездишь? – спросил тот, что в бейсболке.

– Я, – ответил Савин.

– А чего так? Родственник что ли?

– Нет, не родственник. Договорился рассаду на огороде у нее выращивать.

– На продажу или как?

– На продажу. – Савин помедлил. – Ну, а у вас тут как – есть колхоз или все фермерами стали?

– А… все развалилося. – тот, что был в картузе, в сердцах махнул рукой. – Колхоз втихаря распустили, фермерства сделали. А что толку? Вот Стручок взял землю, трактор получил колхозный… Все пропил, землю запустил. Докатилися. Я вот бригадир, а кто меня слушает? Упала дисциплина! – мужичок приподнял картуз, примял ладонью завивающиеся волосы и вернул головной убор на место.

– У нас теперь акционерное общество, – сказал другой. – АО.

– Как жа… Акционерное общество… Все развалили, а работать никто не хочет… Эх, пойду воды попью! – мужичок в картузе встал и зашагал через дорогу к колодцу.

– Это Наполеон, – сказал оставшийся. – Мой двоюродный брат.

– Какой еще Наполеон? – удивился Савин.

– Болезнь у него психическая. По-медицински – мания величия.

– Он, что, Наполеоном себя считает? – изумился Савин, вскидывая глаза на мужичка, бойко достававшего ведро из колодца.

– Ну, не то, чтобы уж самим Наполеоном… До этого еще пока не дошло, куда уж ему до Наполеона… А вот бригадиром себя возомнил. Запало ему, что он бригадир и баста. Прямо свихнулся на этом. А какой он бригадир? Так, мелкая сошка… рядовой в нашей бригаде, как и все.

– А кто ж бригадир?

-А бригадир у нас Константиныч. Во-о-н его дом, – мужичок указал на крышу, покрытую темно-зеленым ондулином. – Константиныч-то мужик деловой.

– И давно свихнулся?

– Да как началась вся эта перетряска да перетруска, он потихонечку и подвинулся. Жена ушла, хорошо еще, что не буйный. Вот опять везу его в лечебницу, может, укол какой сделают, чтоб одумался. Ну что, напилси?

– Напилси! – весело сказал Наполеон, возвращаясь и утирая рукавом лицо.

В продолжении всей дальнейшей беседы, пока не подошел автобус, Савин недоуменно вглядывался в Наполеона, пытаясь что-то понять, но никак не понимая.

В автобусе мужички аккуратно сели рядышком и ехали со сосредоточенными лицами, точно слушали лекцию.

ххх

– Ну, жена, завтра будем с деньгами, – сказал Сашка, вернувшись домой. – Рассада отличная. Такая на базаре в цене.

– Сначала продай, а потом хвастай, – сказала Вера.

Полночи ворочался Сашка в кровати, а чуть рассвело, взял большую сумку и отправился за рассадой.

Подойдя к дому Пелагеихи, он остановился и протер глаза – дома не было. Там, где он стоял, чернели развороченные, праздно дымящиеся бревна.

– Пожар случился, – сказала какая-то тетка с рукой, увлекаемой в разные стороны чумазым ребенком.

Савин прошел на огород. Забор был снесен, заросли малины смяты, а гряды с рассадой раздавлены колесами пожарных машин.

– А где хозяйка-то? – спросил Савин.

Ему никто не ответил. Восходящее солнце все сильнее припекало плечи, и тень Савина становилась все короче.

Хавронья - искательница

Хавронья – искательница

Обычно свиней называют незатейливо: если свин, значит, Борька, а если свинка, значит, Машка. Почему Хавронью назвали Хавроньей, вряд ли кто мог бы вразумительно ответить. Свиновод Гаврилов, в обязанности которого входило следить за порядком на ферме, обычно спал на мешках с комбикормом, похрапывая в сивый сивушный ус. Спроси его, почему Хавронью назвали Хавроньей, Гаврилов не только бы не ответил, но даже и не проснулся бы. А если бы кто вздумал нацелить на него ружье и потребовать объяснений, он все равно не вымолвил бы и слова. Наверное, потому никто и не спрашивал – почему Хавронья – Хавронья.

Меж тем она лежала в загоне, словно румяная репка, и хитро поблескивала по сторонам глазками. Не то, чтобы она была лукавой свиньею, просто ей до смерти надоело дни напролет лежать в загоне и разглядывать спящего Гаврилова. Кроме того, здесь дурно пахло, а через крышу капал дождь. Хавронья понимала, что здесь нет никакого счастья и потому замысливала побег.

«Ведь не может же быть такого, чтобы везде было так же скучно и одиноко, – думала Хавронья. – Ведь есть где-то счастье»?

И вот однажды, когда Гаврилов пустил такую пронзительную храпуленцию, что ус его затрепетал и разлетелся по всей щеке до самого глаза, Хавронья решительно вскочила.

Через миг он с разбегу пробила изгородь загона, окатив все вокруг блестящими деревянными обломками, и выбежала из свинарника.

Бригадир Иванов попытался преградить ей дорогу, но Хавронья так поддела его, что он опрокинулся в лужу с лягушками.

Хавронья затрусила по дорожке, своенравно огибавшей леса и перелески, и принялась осматривать окрестности. Вскоре брови ее недоуменно стали приподниматься – нигде не виднелось счастье.

Хавронья прибавила шагу, ее хвост начал выпрямляться и подергиваться от нетерпения: нигде, ну, нигде не виднелось ни благополучия, ни искрометного веселья, ни тем более – счастья.

Уныло вызревали злаки, лениво дымили трубы, люди ходили, свесив носы. Автомобили обдавали Хавронью грязью и копотью, но она не сбавляла шага и одолевала все новые пространства.

В одном поселке ее догнала телеграмма. «Хавронья, вернись!» – требовал Гаврилов.

Лязгнув зубами, Хавронья проглотила телеграмму и устремилась дальше.

В каком-то городе она вырвала из рук постового мегафон и спросила на всю площадь и близлежащие улицы:

– Где счастье?

Люди только шарахнулись по сторонам и позакрывали форточки, а с деревьев посыпались листья и тонкие веточки, не успевшие еще располнеть и приноровиться к непостоянному небу.

При свете луны заглядывала Хавронья в окошки разных домов, но, увидев там вместо счастья красные стирающие ли руки, круглые ли от вздорных песен рты, сломя голову, бежала дальше.

Так она достигла границы у Чопа.

Когда она стала пересекать ее, пограничники с двух сторон открыли огонь из автоматов. Однако Хавронье повезло – все пули прошли мимо. Кое-как добралась Хавронья до Венского леса. И тогда показалось ей, что счастье живет где-то тут. Прекрасные лужайки радовали глаз, чудесное пенье птиц услаждало слух. Обрадованная тем, что она наконец нашла то, что искала, Хавронья повалилась на веселой лужайке и пустила в небо тоненькую радостную струйку.

– Траву не мять и не гадить! – грозно сказал лесник, выходя из кустов и брезгливо морщась из-под белоснежной фуражки с золотыми позументами.

«Нет, видно, и здесь нет счастья,» – вздохнула Хавронья и, схрупав очередную телеграмму от Гаврилова, помчалась дальше.

Ноги принесли ее в Париж. Она вскарабкалась на самую макушку Эйфелевой башни, желая хотя бы оттуда увидеть счастье, но в искательных глазах ее отразились лишь парижские пригороды и печальные тени Пер-ля-шеза.

Не нашла она счастья и в Голландии, хотя видела там много лоснящихся щек и смеющихся ртов.

Подумала, подумала Хавронья, стоя над солеными водами океана, и торпедою бросилась в него.

… Если вы когда-нибудь отправитесь на корабле в кругосветное путешествие и увидите буруны подле самого горизонта, знайте: это Хавронья ищет свое счастье.

Очень одинокая

Очень одинокая

– Я тоже люблю Рахманинова. Но в последнее время нравится «Иглс» слушать, Эми Вайнхауз. А еще какая музыка тебе по душе?

– Разная, ведь музыка давнее мое увлечение. Я, кажется, тебе писала, что в детстве играла на скрипке. А теперь слушаю классику, очень люблю джаз. Но «Иглс» тоже ничего.

– О, на скрипке играла! А почему ты не стала профессиональным музыкантом? 

– Преподаватели в музыкалке говорили, что у меня есть талант. Но папа был военный, часто переезжали из города в город, вот и не сложилось.

– А теперь?

– Теперь…. Теперь столько в жизни забот.  Извини, Андрей, отлучусь. Подруга звонит.

– Конечно, конечно…

Инженер Андрей Селянкин встал от компьютера и отправился на кухню. Там он стал заваривать себе кофе. Думы инженера были о Любе, с которой он познакомился на сайте знакомств пару недель назад и теперь вел с ней переписку. С женой Селянкин расстался вот уже как лет пять, но никак не мог найти себе подругу. Конечно, за это время у него случались романы, но не встретилась ему еще женщина, с которой он захотел бы прочно связать жизнь. Такая, например, как сослуживица Аня Шестовалова, тоже инженер. Несколько раз у него с Аней даже «было», но она была замужем, воспитывала с мужем двоих детей. Зачем разбивать семью?

Знакомиться в барах или ресторанах Селянкин не хотел, ходить в клубы «Тем кому за…» было еще рано, вот он и искал себе избранницу на сайте знакомств в интернете. Но и здесь встретить подходящую женщину было непросто.

С двадцатилетними Селянкин, которому было чуть за сорок, принципиально не знакомился. Он полагал, что у тех «еще ветер в голове», как у его дочери-студентки, а потому не годятся они для серьезных отношений.

Селянкин искал себе женщину от тридцати до сорока – жизнь знает уже, и дурь уже прошла.

Он сразу отметал тех, кто указывал в анкетах имена вроде Юляши или Валюшки.

«Ну какая уважающая себя женщина, которой уже перевалило за тридцать, будет так себя называть»? – насмешливо кривил губы Селянкин, увидев фото очередной «Юляши-Валюши».

Не жаловал он дам в леопардовых платьях – пошлы и старомодны; кокетливо выставляющих для обозрения из-за дерева только одну ножку – фигура подкачала; прячущих лицо в цветах – дурнушка.

И много еще кого не жаловал Селянкин. Ему нужна была только одна-единственная, такая же, как он, одинокая, понимающая, верная.

Селянкин уже четыре раза встречался с женщинами, с которыми он познакомился на сайте. Но все эти встречи не принесли ему ничего кроме разочарования.

С первой дамой он хотел прогуляться по парку, поговорить, а потом, если она понравится, то пригласить в кафе. А если не очень понравится, то и не приглашать – зачем понапрасну тратиться? Но все пошло иначе.

Гулять по парку «номерпервая» не захотела, а сразу потащила Селянкина в ближайший парфюмерный магазин, где ей срочно нужно было что-то прикупить. Она разглядывала какие-то склянки и тюбики, косила в сторону Селянкина глазом и приговаривала: «Как все дорого, как дорого».

Наконец, она взяла в руки какой-то флакон и сообщила: «Замечательная штука, и стоит не так уж много, жаль, не хватает тысячи». При этих словах она заискивающе посмотрела Селянкину в глаза.

«Ага, нашла дурака» – подумал Селянкин, отвел свои глаза в сторону и высказался в том смысле, что, действительно, инфляция по стране так и галопирует.

– М-да, – услышал он скрипуче-протяжное и неизвестно к кому обращенное. Быть может, даже к небесам, приславшим ей такого скрягу.

После этого они для проформы все же прошлись по парку, даже съели по мороженому, которые купил Селянкин. И все это время было ему с «номерпервой» неуютно, как на необустроенной даче, где из-под всех дверей ползут сквозняки, обещая насморк. О новом свидании речи не зашло.

Вторая встреча была еще короче. Увидев шикарную, как кобура наградного пистолета даму, Селянкин даже не успел пригласить ее прогуляться по парку. «Номервторая» смерила инженера недоуменным взглядом, точно увидела не человека, а некое малопривлекательное растение, и сказала:

– Хм, а на фотографии вы выглядели иначе.

Селянкин растерялся, достал сигарету и тут же услышал насмешливо-удивленное:

– Так ты еще и куришь?

Хотя его изрядно покоробило это «еще и», но он все-таки стал оправдываться, дескать, жаль, что позабыл предупредить об этой вредной своей привычке. Однако «номервторая» его уже не слушала, смотрела куда-то в сторону, а потом скороговоркой сообщив, что у нее срочная встреча, устремилась к своей машине.

Решив, что городской парк не счастливое для знакомств место, Селянкин назначил встречу с номертретьей» на проспекте.

«Там и место красивое, а, если что, то перекусить можно и в Макдональдсе. Там он рядышком» – думал расчетливый инженер.

Но до «Макдональдса» дело не дошло – на свидание к нему пришла какая-то сутулая старушка с мальчишескими вихрами, которые торчали и по всей ее голове, и из-под ушей, чтобы показывать, что она все такая же озорная и беззаботная, какой была в юности, а не бабушка с багажом из разносортных мужей и внуков. Пока Селянкин хлопал глазами, пытаясь понять какой давности фотографию она выставила на сайте, да и, вообще, точно ли это тот самый человек, с которым он полмесяца переписывался и неделю говорил по телефону, пенсионерка уже ухватила его под руку.

Она повлекла его, и говорила, говорила, говорила. И о погоде, и об архитектуре, и о театре – при этом она кивала на театр – где она является завсегдатайкой, и – о детях и о собаках, выгуливаемых там и сям. Речь ее была беспрестанной и вдохновенной, чтобы тот, кому она все это говорила, не мог опомниться.

Селянкин был воспитанным человеком, и ему не хотелось обижать старушку. Поэтому руку свою он решил высвободить как бы случайно. О, вот впереди лужица! Конечно, обойти ее возможно только с двух сторон. А для этого нужно немного отодвинуться друг от дружки. Вот и обошли лужицу… Ах, вы снова берете меня под руку… Подождите минуточку – мне нужно переложить кое-что из одного кармана в другой.

Так мало-помалу и отделался Селянкин от «старушки».

Но, если при избавлении от нее он действовал с деликатностью и осторожностью, то с «номерчетвертой» уж не церемонился. Она любила пиво, пикантные анекдоты, и глаза ее были цвета белесой браги, которую поселковые мужики пьют подальше от жен на пустынном морозном пустыре.

Она приехала в город, как она сама выразилась «из голодного края на заработки» и жила с двумя подругами в одной съемной комнате. Еще когда она шла из душа к кровати в номере гостиницы, снятом Селинкиным, ему показалось, что она прихрамывает. А уж утром он знал о ней все, включая и то, что ноги у нее разной длины – правая срослась неправильно после перелома в детстве.

«И глаз подбит и ноги разные», посмеивался в усы Селянкин, когда потом видел профиль «номерчетветой» на сайте знакомств. Видел, но на новое свидание не приглашал.

Ему нужна была женщина, с которой можно бодро шагать нога в ногу всю оставшуюся жизнь, а не простушка из глубинки, которая носит обувь с разной подошвой, «чтоб храмоты на улице заметно не было».

И вот, кажется, он нашел такую женщину. Люба сразу приглянулась инженеру. Не красивая, но милая, не заумная, но и не глупая. И не простушка. Она была чуть младше Селянкина, работала менеджером в торговой компании. Разведенная. С дочерью. Дочь тоже студентка. Сразу же, только увидев фото Любы, Селянкин почувствовал в ней что-то такое родное, такое близкое.

И не случайно, общий язык между собой они нашли очень быстро. Уже после двух трех сообщений Селянкин понял, что Люба «его человек». Вероятно, и Люба понимала, что Селянкин – это не просто один из случайных, мимолетных знакомцев на сайте. Иначе не переписывалась бы только с ним. Не считая, двух, как она писала, «просто друзей», с которыми познакомилась на сайте до Селянкина.

Они с Селянкиным еще не сообщили друг другу номера своих телефонов.  «Все должно идти своим чередом, неспешно, как в настоящих романах, – думал инженер и, не слышав еще ни разу голоса Любы, пытался представить, какой он.

Селянкину казалось, что голос ее должен звучать, как веселый лесной ручей, который бежит под голубым небом с белыми облаками, под блесткими зелеными иглами молодых сосен. Думая об этом, Селянкин даже удивлялся – как только ему, человеку далекому от поэзии, могло прийти на ум такое сравнение.

– Отлучусь. Кофе закипает.

– Ты больше любишь кофе, чем чай?

Люба не отвечала.

«Наверняка она, как и я тоже больше любит кофе, – подумал Селянкин. – Нет, не случайно у нас так много общего. Спрошу сегодня ее телефон, приглашу завтра в какую-нибудь кофейню. Интересно, какая она в жизни, Люба? Моя Любовь».

Он разволновался и побежал на кухню, выпил еще кофе. Когда он вернулся, ответа от Любы все еще не было.

«Долго заваривает, священнодействует Любушка» – Селянкин улыбнулся и написал:

– Я кофе больше люблю. А ты?

Ответ пришел только через минуту:

– Люблю.

 – Что любишь? – удивленными пальцами настучал Селянкин.

– Еще, еще, еще…. Глубже, Дима… Сильнее, сильнее…. Оооооооо!

Селянкин оторопел. Получалось, что пока он вел разговоры о чае-кофе-музыке, Люба в это время занималась виртуальным сексом с каким-то Димой. Она написала это сообщение Диме, но по ошибке отправила Селянкину.

Инженер правым кулаком с силой провел по правому усу, а затем с еще большой силой – левым – по левому и поплелся на кухню.

Когда он вернулся, на мониторе было сообщение от Любы:

– Андрюша, прости. Давай начнем все сначала. Я на самом деле хорошая, но только очень одинокая.

Юдоль страданий

Юдоль страданий

Несуразную цену назначил Петр Петрович на картошку. Кило – пятьдесят семь рублей и ни копейкой меньше. Покупатели почесывали бока, давая понять, что цена неприемлема и что им известно о нитридах, засевших в картофеле.

– Что вы! Что вы! Какие нитриды! – махал Петр Петрович руками, хотя и знал, что картошку на своем участке он выращивает, подсовывая в землю всевозможные вредные удобрения. – Я химию не уважаю. Отборный продукт.

Картошку, тем не менее, никто ни брал, и Петр Петрович сердился. Искоса поглядывая на старух, продававших здесь же, на остановке, цветы и прочие штуковины, не годные в еду, он пыжился и пунцовел. Впрочем, безрассудных старух и глупых людей, желавших цветов, еще можно было перетерпеть, но вот каково пересиливать жирный от зною полдень с клокочущими трамваями?

К этим мытарствам добавлялись дети, никчемно сновавшие и с недоумением смотревшие на Петра Петровича, а также торговка бубликами. Она стояла справа и частенько произносила слова. Завидев любого не слишком старого мужчину, глаза торговки начинали пучиться от похоти. А поскольку по остановке бродило и шагало немало всевозможных мужчин, глаза ее пучились постоянно.

– Почем бублики? – спросила ее толстая дама в красных легенсах, ополонивших тучные ноги.

– П-пш-ла! – сказала торговка и залепетала усатому мужчине.

– Усы гусара украшают!

Мужчина ухмыльнулся и приблизился к Петру Петровичу. Острый, словно зуб крадущейся лисицы, взгляд незнакомца устремился на часы, примкнутые к руке Петра Петровича, и уколол кожу возле застежки.

– Сволочь, – подумал Петр Петрович, – снять хочет. И непременно сделает это, если людей поменьше будет. Уж лучше часы достанутся зятю. Тот, хоть и пьет, а все-таки свой человек. Обидно.

Петр Петрович хотел было еще думать о зяте, но тут случилась беспримерная несправедливость. К дальнему мешку с картошкой подошли два прилично одетых молодых человека. Один раскрыл спортивную сумку, а другой стал накладывать в нее из мешка картошку.

Такое возмущение всколыхнулось в Петре Петровиче, что голова сразу же онемела, а языком стал командовать спинной мозг.

– Стой! Куда! Ведь я ее растил! У меня же семья! – закричал он, что было силы. – Не смейте брать! Я инвалид!

Он хотел схватить наглецов, но те быстро ушли и унесли с собой не менее пяти килограммов. В отчаянье Петр Петрович обхватил голову руками: на вырученные от торговли деньги он намеревался купить насос для колодца и новый инвентарь, а теперь все планы рушились. Бедняга покрылся испариной и слегка поседел. Теперь ни гнусный зной, ни старухи уже не одолевали его. Одна лишь сплошная горечь циркулировала по телу.

Тогда Петр Петрович решил избавиться от горечи, отведав сладких бубликов. Подойдя к торговке ими и порывшись в кармане, он спросил два бублика.

– На! – сказала та и сунула самые захудалые.

Петр Петрович прибег к давно испытанной хитрости. Грустно заявив, что бублики

нужны ему не куда-нибудь, а в больницу, он попросил подобрать два самых лучших.

– Черт вас всех побери! – попросила в свою очередь торговка. – Каждому, ну, прямо каждому нужно для больницы. А бублики все одинаковые.

– Ей богу, мне для больницы, – заюлил Петр Петрович, – зять в аварию попал. Он сладкие любит.

– Я что ли тебе, сладкие рожу? – сказала языкастая торговка, и все вокруг заулыбались и захохотали.

Пришлось получить самые захудалые. Впрочем, они и в самом деле были не хуже остальных.

Петр Петрович вознамерился было отведать бублики, но увидел, что часы “Заря”, почти новые, с двумя лишь царапинами на стекле, пропали с руки. Их, конечно, стащил усатый мерзавец. Кроме того, ветвь, под которой можно было припрятываться от солнца, при внимательном и непредвзятом взгляде на нее оказывалась иссохшей, как безрассудная лягушка, принявшая городской тротуар за болото и вознамерившаяся в нем поселиться. И печалил лев. Нарисованный мелом на асфальте, он неправильными своими линиями напоминал лагерь, где Петр Петрович провел в заключении полтора своих юных года. Лагерь-то уже позабылся, а вот лев еще нет.

И тут к своему удивлению Петр Петрович понял, что он вот уже целый час мертвый.

Да, Петр Петрович умер еще час назад. Они привезли с зятем картошку на продажу, сгрузили мешки. Потом зять ушел на поиски пива, поскольку ему хотелось пива, а Петр Петрович поставил весы на ящичек, разложил гирьки, приготавливаясь к торговле, и умер.

На его лицо положили кепку, вызвали соответственные машины, чтобы увезти труп. А Петру Петровичу все хотелось продать картошку, отведать бубликов и уберечься от жары